.АЯ библиотека!

Публицистика

Главная Проза Публицистика Звездинский вальс

Звездинский вальс

Звездинский вальс - рассказ о поселке Звездино — центральная усадьба госплемзавода «Москаленский» Омской области. 1987 г.ПРИМЕТЫ ВРЕМЕНИ.

Виктория Луговская

ЗВЕЗДИНСКИЙ ВАЛЬС

Омская журналистка Виктория Луговская рассказывает о людях, которые организуют общественный труд, свою жизнь по законам социальной справедливости, что в конечном счете дает им возможность в общественной и личной жизни многое сделать по законам красоты. Культурно-спортивный комплекс госплемзавода «Москаленский», Звездинский вальс... — это как бы итог, венец производственных и интеллектуальных усилий всего коллектива единомышленников прославленного хозяйства.

***

Госплемзаводу «Москаленский» — шестьдесят лет. Созданный в апреле 1927 года как племенное овцеводческое хозяйство, он стал за эти годы одним из лучших в области, в своей отрасли. К его сегодняшним дням вела дорога крутая, нелегкая, и в рассказах, которые здесь записаны, только малая толика того, что называется общей судьбой.

Можно, предваряя рассказ, назвать главное. Объем работ, выполненных в 1985 году, равен 1,9 миллиона рублей. Госплемзавод давно и уверенно «ходит в миллионерах. За 59 лет продано племенных овец более 180 тысяч голов, а спрос растет, и продукция отправляется уже в 35 областей страны.

...Было начало — даже не деревушка, а поселение с очень точным названием — Землянки, и люди только мечтать могли о достатке, о светлых и просторных домах, о всеобщей грамотности, о радости коллективного труда. Выпал час испытаний, когда все, что было со страной, отразилось, как в зеркале, в биографии каждого села. Потом поднимались из нищеты и послевоенной разрухи, не сразу — годами! — брали трудный, неспешный разбег, чтобы все увереннее выполнять планы, стать передовиками, определять новые реальные перспективы, чтобы повышалось материальное благосостояние народа, страны. Самим решать, как лучше, эффективнее хозяйствовать, самим определять, что строить сегодня, что завтра, исходя из интересов трудового коллектива. Не на такую ли инициативу, не на чувство ли настоящего, заинтересованного хозяина, преданного земле, на которой живет, и делу, которое любит и знает человек с сельской пропиской, с прочными деревенскими корнями, рассчитаны решения XXVII съезда КПСС, определившего цели и задачи перестройки в народном хозяйстве.

В «Москаленском» перестраиваются, но и старый добрый опыт, традиции не забывают. В социальной программе, рассчитанной до 2000 года, уже определены и контрольные цифры-рубежи, к которым надо стремиться, и конкретные объекты строительства. Такая четкая, ясная перспектива еще более сплачивает людей, способствует формированию творческого отношения к труду, к общественной жизни. Жизнь потребовала создать первый в области культурно-спортивный комплекс — Звездинский, опыт работы которого был одобрен бюро Омского обкома КПСС.

Наверное, невозможно подробно, ярко, увлекательно пересказать биографию госплемзавода. Но хотелось, чтобы за фактами и цифрами стояли живые люди с их отношением к жизни, к своему селу, чтобы из их воспоминаний и рассказов получился зримый образ времени на небольшом, локальном пятачке земли, который для них — родина. У этих встреч своя протяженность, знакомства сложились не в один приезд. Мне нравилось приезжать в Звездино — центральную усадьбу госплемзавода.

«Звездинский вальс» — не только песня, созданная в Звездино, которой начинаются концерты, праздники в Доме культуры. Это как визитная карточка села, трудового коллектива, верящего в свой радостный завтрашний день.

Автор

***


Выбирая ношу по себе

Люблю приезжать в Звездино. Асфальтовая лента упрямо бросается под колеса машины. То подступают к дороге, то убегают вдаль островки трогательных березовых колков или в зеленом наряде лета, или в морозном куржаке. Путь неблизкий, почти три часа от Омска, но надежный в любую погоду, а в Сибири мы привыкли к собственным меркам расстояний, и до госплемзавода «Москаленский» добраться не проблема — по асфальту прямо в Звездино.

Ранней весной разливаются озерки, их синева сливается с небом, и тогда кажется, что там, у горизонта — море... А на самом деле — сотни гектаров земли, завоеванной солонцами, бороться с которыми трудно, но и глядеть на эти просторы, перед которыми пока отступает человек, вроде как обидно. Когда мы в первый раз в апрельский разлив ехали в Звездино вместе с директором госплемзавода Петром Михайловичем Мубаракшиным, он сказал скорее себе, чем мне, мол, вот если бы вернуть эти земли человеку полем, лесом, живописным озером — какие богатства отняты у людей...

На наш век и для детей, внуков наших хватит земельного надела, а все ж для хозяина эти солонцы как бельмо в глазу... Мы, председатели колхозов, директора совхозов, люди практичные, несентиментальные, у нас планы, отчеты, забот, как говорится, полон рот, — не до романтики. Вот и я человек, как принято считать сейчас, деловой. Да и время напряженное, жесткое: ни поблажки, ни передышки, по своим календарям живем — от пятилетки к пятилетке, от года к году. А эмоции, лирика — не для современных руководителей...

Тогда я все принимала на веру, и, если честно, особых симпатий Петр Михайлович не вызывал. Не было в нем ни внешней солидности, вальяжности руководителя, знающего себе цену, ни той хитринки, лукавинки, которая вдруг выдаст характер жизнелюбивый, неунывающий, натуру широкую, своеобразную. Нет, ничего подобного. Сдержан, суховат, жестковатый голос, скромность, «необкатанность» в поведении, в разговоре, которая выдавала человека сельского, но что еще заметнее — дорожащего своей деревенской принадлежностью. Не в том смысле, что мы-де люди от земли и ни к чему нам манеры городские, не в поведении дело, этому научиться не такая уж и проблема, а в четко очерченном круге жизни, который лично ему, Петру Михайловичу, был дорог.

Тогда он, можно сказать, воспользовался случаем заманить к себе в Звездино корреспондента на заводской смотр художественной самодеятельности не славы ради, а чтобы кто-то еще раз со стороны увидел, что получается, тот ли курс держат в коллективе. И надо было видеть лицо, глаза Мубаракшина, когда на сцену выходили и стар, и млад, чтобы показать свои таланты, а он радовался так искренне, как большой ребенок, что вот сдвинулось с мертвой точки дело, так необходимое сегодня современному селу, человеку, пусть в принципе и не новое, а забытое старое, но волнующее всех тем благородным порывом, которому и цены нет. И никакими показателями в отчетах не расскажешь об улыбках зрителей, о настроении, когда в сердцах радость. А радостью всегда хочется поделиться...


Директор госплемзавода, заслуженный зоотехник Петр Михайлович Мубаракшин

И вдруг в холодноватом зале Дома культуры, где яблоку негде было упасть, открылось самое главное в этом человеке — его обезоруживающая доверчивость, та природой данная любовь к земле, к людям, которые на ней хозяйствуют, что составляет и суть, и смысл жизни Мубаракшина. И, зная ее от истоков до сегодняшнего дня, лучше поймешь рассказ о хозяйстве, им руководимом.

...В четырнадцать лет он знал, что хочет быть трактористом. Ничего в этом факте нет необычного, потому что для деревенских мальчишек его поколения такой выбор был решением естественным и нормальным. Стать хозяином трактора, работать самостоятельно, быть уважаемым в деревне человеком — цель жизни достойная. В семье решили: одному сыну учиться, другому работать, тянуть двоих родители не могли — послевоенная деревня жила бедно, трудно. И Петр Михайлович работал, а брат учился, а всего в семье было четверо ребятишек. Первый помощник родителей, он рано приобщился к труду — и скотником был, и конюхом, и землю пахал, но тяги к знаниям не утратил, в сорок шестом пошел в шестой класс вечерней школы. В армии окончил десятилетку с отличием. И прямо в солдатской форме приехал в Омск сдавать экзамены в сельскохозяйственный институт, где после Нижнеудинского сельхозтехникума учился брат. Это был пятьдесят четвертый год... Уже определялся курс на освоение целины, само время требовало молодых специалистов. И все-таки кто мог тогда предположить, что пройдут годы, и оба брата станут директорами овцеводческих племенных хозяйств, только не сразу и не всем их родство бросалось в глаза — фамилии разные, у Петра Михайловича — Мубаракшин, у Георгия Михайловича — Аушин. А отец у них — Мубаракша Аушин. В свое время бумагам внимания не придали, а потом решили ничего не менять. Не в фамилии дело, важнее — фамильное дело.

— Я с детства очень любил лошадей. И сейчас к ним неравнодушен. А тогда готов был любое дело делать — пасти их, воду возить в дойные гурты, только бы возле конюшни крутиться. А взрослое дело повернуло чуточку в другую сторону. Тоже животноводство, но овцы... Послали по направлению зоотехником в наш госплемзавод, и попал я в водоворот таких забот, что до сих пор все их приходится решать. Трудное дело всегда притягивает, а я легких путей не искал. Между прочим, овцеводство — самая трудоемкая отрасль животноводства. Я уже не говорю, как вырастить овец, сколько хлопот со стадом, в котором около сорока тысяч животных. Но вот только одна деталь: наши женщины наощупь определяют до сорока сортов шерсти. Руками! Какие это должны быть талантливые люди, чуткие руки. И вообще я должен сказать, что чабанский труд отбирает сам по себе людей работящих, честных, надежных. Да и судите, как говорится, по конечному результату: из двух с половиной миллионов рублей прибыли два миллиона дает овцеводство... Так чьи интересы в первую очередь должен помнить директор племзавода? О ком заботиться? Как видите, ответы простые... Но иногда приходится напоминать эти очевидные истины специалистам, особенно тем, что помоложе, работникам культуры. Такая у нас работа — только с людьми, для людей, о людях. Не хочешь или не умеешь этими заповедями жить — бери другую ношу. Каким бы ни был масштаб хозяйства, главное — человек, и не случайно именно это особо было подчеркнуто на XXVII съезде КПСС. Необходимое и справедливое напоминание тем, кто подзабыл...

Сам Петр Михайлович никогда не забывал. С каждым человеком он строит отношения сначала на доверии, а уже потом, если потребуется, включает другие «рычаги»... Главный зоотехник, директор — не только ступени должностной лестницы, но и проявление ответного уважения и доверия коллектива, с которым срослась его судьба. Как прислали сюда после института, так и ничего ни искать, ни менять не стал. Да и зачем? Он жаждал дела — настоящего, трудного, и оно у него есть.

Сегодня госплемзавод «Москаленский» является известным в стране репродуктором племенных мясо- шерстных овец породы прекос. На огромной территории страны — от Украины до Приморья, а точнее, в. восьми союзных и автономных республиках, в 35 областях — используют его продукцию для улучшения стада.

Это высокоразвитое хозяйство, за которым закреплено более 47 тысяч гектаров земли, в том числе 20,6 гектаров пашни. В стаде около 40 тысяч овец. Большой трудовой коллектив (более тысячи работающих) не только занимается совершенствованием их племенных качеств, но и сдает государству продукцию сельского хозяйства. За последнее десятилетие среднегодовые показатели следующие: продано племенных овец 10120 голов, из них классом «Элита» — 93 процента, шерсти в чистом волокне 98 тонн, мяса 1121 тонна, молока 930 тонн, картофеля 440 тонн, зерна 14500 тонн. Урожайность зерновых равна 27,3 центнера с гектара, настриг шерсти в чистом волокне 2,86 килограмма на одну голову, получены надои на одну фуражную корову 3924 килограмма, получено на 100 овцематок 120,4 ягнят, продано шерсти первым классом 86 процентов, молока первым сортом 96 процентов. Среднегодовая прибыль за две минувших пятилетки к 1986 году составила 3 миллиона 67 тысяч рублей, уровень рентабельности — 86,6 процента.

Считается, что самые убедительные доказательства выражаются языком цифр. Особенно в сравнении. Воспользуемся возможностью — сравним. В 1959 году, когда начинал работать Мубаракшин, племзавод сработал с убытком в 90 тысяч рублей. Настриг шерсти в чистом волокне был 1,76 килограмма, на сто овцематок получали 86 ягнят.

Линия возрастания от убытков к миллионным прибылям не на листе бумаги вычерчивается, все добывается нелегким, хорошо организованным трудом. Конечно, не одного человека здесь заслуга — всего коллектива, но и роль руководителя, согласитесь, немалая. Впрочем, Мубаракшин имеет на этот счет свое мнение — и краткое, и категоричное: «Надо учиться работать».

— Лично я учился. У бывшего директора госплемзавода Григория Кузьмича Пащенко, у прекрасного специалиста племенного дела Александры Сергеевны Федяниной, у селекционера, как говорится, божьей милостью — Натальи Макаровны Карпович, у такого чабана, как Дмитрий Моисеевич Зинченко, у других. Если человек знает и любит свое дело, у него всегда есть что взять в свой багаж. Может, оно и лучше, что сюда прибыл не директором, а молодым специалистом, и мы все вместе думали, искали, решали, как нам из убыточных выйти в рентабельные... Было над чем головы поломать. Вот я сейчас начну сравнивать, вспоминать, что было да как стало, и думаю: наверное, в налаженном хозяйстве было бы легче, но ведь в жизни как — то дороже, что нам труднее дается.

Это теперь у крыльца конторы машина ждет. А тогда молодой зоотехник с утра до ночи от отары к отаре на лошади. Таким его все и запомнили.

Наталья Макаровна, тогда тоже молодая, энергичная, встретила его словами: «Бери животноводство в руки — здесь нужен хозяин». Какой из вчерашнего студента хозяин? Он не побоялся — взял ответственность на себя. А хозяин должен все примечать, все знать, уметь видеть перспективу. Шестидесятые годы эту перспективу определили: изменить методы племенной работы, создать высокопродуктивное однородное стадо прекосов, все лучшее, что было наработано опытом специалистов и практиков, привести в единую систему. Не на год, не на пять лет задача — на десятилетия. Но зато интересно! А кто из нас согласится поменять дело интересное на неинтересное? Так что и мысли «тикать», как говорит Петр Михайлович, не было.

— Мы верили в нашу идею, уже тогда представляли время, когда у нас будет такое стадо! Просто повезло начинать работу с таким человеком, как Александра Сергеевна Федянина — она сумела нас всех увлечь своими идеями. Сколько уже молодых зоотехников повидал, такого, как она, больше не встречал. Ну, а что такое новая работа? Это изменение и технологии расплода, и выращивания молодняка, и стрижки овец. Не велосипеды изобретали, не пальцем в небо тыкали — у нас живое, конкретное дело, где неудача стоит дорого. А традиции... Попробуйте таким асам, как наши чабаны — Владимир Савельевич Голыш, Дмитрий Моисеевич Зинченко — советы давать, чтобы они поверили в наши затеи!

Что такое новая идея? Ты должен верить в нее стопроцентно сам, ты своей идеей повязываешь других людей. Тут спешить нельзя. Можно, конечно, приказ издать, потребовать выполнения, но... лучше верой. Что самое трудное и ответственное в овцеводстве? Расплод овцематок и выращивание молодняка. И вот мы первыми в условиях Сибири решили освоить групповой метод выращивания ягнят без индивидуальных клеток. В кошаре готовятся родильные отделения, где ягнята высыхают под лампами с инфракрасным излучением, а потом формируются сакманы в пять, десять голов сначала, потом до 40 — 80 и переводятся на кошарно-базовый метод содержания. Это позволяет иметь «столовки» для ягнят, проводить зоотехнические и ветеринарные работы четко, организованно, использовать механизацию в кормовых залах.

Вы думаете, наши чабаны вот так сразу и приняли это? Вы не знаете наших чабанов, они сто раз передумают, перепроверят и потом решают. Так что сначала одну кошару оборудовали и стали им показывать. Я лично за зиму, помню, их всех раза по три сюда привозил. Старинка — она цепкая, потому что проверенная. На следующий год перед окотом собрал собрание: как будем работать? Не спешат. Потом гляжу — все руку поднимают за новое. А что это значит в конечном итоге? Регламентированный рабочий день, рост производительности труда. Маточную отару в 850 голов обслуживают вместо четырех чабанов — два, за отарами молодняка в 1200 — 1500 голов ухаживают тоже два чабана. А когда внедряли оренбургский метод стрижки? Сколько провели «открытых уроков»! Чемпион области Владимир Андреевич Мотыко лично каждого учил. Все боялись: как так, без эстакады, прямо в поле. Научились! И так каждый раз — через сомнения, через проверку, через убеждение. Время ставит новые задачи...

Перестройка народного хозяйства касается всех. Но никто сверху не подскажет, как конкретно ее надо осуществлять, скажем, в госплемзаводе «Москаленский». Все и сложно, и просто: надо неотступно, принципиально вести хозяйственную политику, чтобы добиться на каждом участке и наивысшей производительности труда, и наивысшей рентабельности, не откладывая осуществление социально-экономических программ на долгие годы. Время сегодня — фактор решающий.

Я понимаю это так. Мы продолжаем взятый курс, он уже определился. Какие это задачи? Прежде всего, ускоренное развитие племенного стада. Это изменение кормовой базы, потому что при таком стаде невозможно рассчитывать только на пастьбу, да и все же Сибирь у нас, овец в горы не погонишь. Очень важный вопрос — «освежение крови», для чего используем австралийских баранов. Задача — улучшение качества шерсти и увеличение настрига ее в чистом волокне до 3 — 3,2 килограмма, а потом, к 2000 году, и до 3,5. Двадцати лет у нас в резерве нет. Будем обновлять молочное стадо, постепенно перейдем на красно-пеструю гольштинофризскую породу. Нам необходимо выходить на новый уровень надоев — до 4500 — 5000 килограммов молока. В полеводстве увеличим долю паров в севооборотах до 18 процентов (сейчас — 12). Мало паров — вот причина нерекордных урожаев даже при всех других оптимальных условиях. Строим агрохимический комплекс.

 

Но все-таки главное — перестройка психологии людей. Мы непростительно долго требовали с деревни — надо! Мы вкладывали огромные средства в экономику, в производство — надо! Мы слишком рано и непродуманно настроились на ликвидацию неперспективных деревень, считая, что для блага дела — надо! А наши социальные программы непростительно отставали от запросов людей, от их обыкновенных житейских нужд, соответствующих времени, в котором живем. Можно все механизировать, автоматизировать, в белых халатах на фермах работать, но если от фермы до дома по колено в грязи идти, если клуб — развалюха, если в город не выехать в распутицу — дорогу развезло, асфальта нет, значит, люди имеют право сказать сегодня руководителю, что он забыл про человеческий фактор... Так что покой только снится.

И это при том, что все в Звездино знают: окно в доме Мубаракшиных загорается рано, в шесть часов Петр Михайлович совершает прогулку вдоль озера, по молодому парку — сердце пошаливает, вот врачи и приписали такое «лекарство». В семь часов он уже в своем рабочем кабинете. Все знают: Мубаракшин точен во всем — в назначенном времени, в данном слове, и только личный прием без регламента. Но сетуя многие годы на недостаток времени, отрывая часы от сна и отдыха, защитил кандидатскую диссертацию. Однажды Петр Михайлович предложил молодым специалистам написать вроде отчета — какие издания выписаны, что читают, что интересного нашли и применили в работе. Такая вот контрольная для взрослых, за которую оценки ставить не стал, потому что огорчился.

У него уже лет десять, а то и больше, папки заведены по специальным вопросам — вырезки, конспекты, выписки, как он говорит, — «собственная вооруженность».

— Перестройка нуждается в знаниях. Чем толковее, грамотнее специалист, тем больше от него отдача. Значит, поставим под контроль творческие отчеты главных специалистов, молодых, наши рабочие теперь тоже не с семилеткой и не с четырехлеткой, как прежде. И механизаторы, и чабаны со средним образованием, им палец в рот не клади... Коллективный опыт — это не премия, не выигрыш по лотерее, это знания и труд, которые ничем не заменишь. Надо поднимать уровень управленческого аппарата. Иначе нельзя, потому что требования к нам растут. Хотя, если честно, сколько раз укорял себя, что ждет книга интересная, фильм хороший приходится пропустить... Мне моя Инна Николаевна уже устала упреки высказывать. И вот иногда мечта такая появляется: лежу на диване и читаю, никуда не спешу, все сделано! А как подумаю... свою работу люблю, свое хозяйство знаю, в людей наших верю — что еще? Это и есть жизнь.

Часто бывает: руководитель горячо и красиво говорит, как решается в хозяйстве проблема закрепления кадров молодежи, а собственных детей в город провожает. У Мубаракшиных этого не было. Сын Виктор решил идти по отцовским стопам — в зоотехники. Уже работает. Его жена, Татьяна — экономист. Дочь Ирина выбрала профессию юриста. Ее муж, Александр, окончил политехнический институт, работал механиком в госплемзаводе. На него были у Мубаракшина свои надежды — толковый инженер где не нужен! Недавно Александр Афанасьев рекомендован на работу в райком партии.

Прописка у всех сельская. Как хорошо для семейной жизни, для пользы дела, что рядом, близко родители — где помогут, где подскажут, да и внуки с бабушкой и дедушкой не только по большим праздникам видятся, не по фотографиям знаются. И не рвется на части душа близ любимого дела без дорогих людей. Да и для рабочих племзавода, которые желают детям своим добра, вот он — наглядный пример и профессиональной, и нравственной ориентации. Уже давно доказано, что лучшая жизненная ориентация — когда слово не расходится с делом.

Инна Николаевна оказалась хорошей спутницей Мубаракшина. Это теперь она жена директора. А была сколько лет женой главного зоотехника, человека занятого от зари до зари, на которого в семейной жизни, даже когда дети были малые, не слишком приходилось рассчитывать, все больше на себя. Она привыкла, что и дома у него часто рабочие проблемы на уме, что в любую минуту он что-то вспомнит и снова с головой окунется в дела, но такая уж участь выпала. Только и сама Инна Николаевна — натура общительная, жизнедеятельная. И работа ее в племотделе позволяет быть «в курсе» Петру Михайловичу. Да и какой жене не хочется мужу помощницей быть, им гордиться, создавать тот уют, тот настрой, чтобы было спокойнее ему на нелегком посту. Ему хорошо, что она рядом, ей хорошо, что рядом он.

 

Как-то мы разговорились с Петром Михайловичем о том, что вот книги написаны — «Председательский корпус» Георгия Радова, «Корпус директорский» Леонида Иванова. Выходит, что сама работа выводит их не только на широкую магистраль жизни, но и в герои нашего времени. Он так хитро прищурился, глаза потеплели. Прихлебнул чай из стакана, всегда стоящего на его столе, долго молчал.

— Я очень люблю фильм «Председатель». Егор Трубников — невыдуманный герой. Вот на таких людях, как он, как доярка, которую он называл «государственным человеком», земля и правда наша держатся. Конечно, на председательском, на директорском посту достается — и шишек, и выговоров, и стрессов, и забот непочатый край. Мне даже жалко их, и себя тоже. А другая жизнь, размеренная, от и до, — да зачем она? Пусть так: одни заботы за порог, другие у порога.

...В ту осень страда измучила всех. Лили дожди, и хлеборобы тихо материли, кляли ненастную погоду, А на поля хоть не смотри — хлеб полег. Ну хоть бы недельку распогодило! Утром Мубаракшин проснулся от ноющей тоски в сердце, глянул в окно — снег... Снег, который всегда радовал свежестью, чистотой. Но хлеба под снегом!.. Вот они, сюрпризы Сибири. Он пошел в контору, созвал на совет членов парткома. Решили: будем спасать хлеб, как можем и сколько сможем. Поднимать валки вручную. Окна кабинета глядели не на площадь, и он не мог видеть, как собралось через час людское море. Когда вышел на крыльцо, не поверил глазам — пришли все, и стар, и мал. Люди ждали его слова, слово руководителя, своего вожака. «Товарищи мои, односельчане, — начал он. — Если сегодня мы не спасем хлеб...» Это была самая горькая осень в его жизни.

— Я не агроном, но более всего люблю осень, когда жатва, когда живешь в адской перегрузке, но видишь результаты труда. В песне поют: «Хлеб — всему голова». Любовь к делу — всему голова! Меня как-то пригласили в Новосибирск выступить перед слушателями Высшей партийной школы по социальным вопросам. Дело было к лету, поехали мы вместе с Инной Николаевной. И вот в парке выступал какой-то хор и пел эту песню про хлеб. Хороший профессиональный хор. И пели хорошо. А мы с женой решили, что наши, звездинские, поют лучше. Эти пели просто песню, а наши — судьбу.

...В Доме культуры шел вечер, героями которого были самые уважаемые люди хозяйства. Они волновались, потому что не привыкли говорить о себе на миру у всех. Мубаракшин знал всех, знал хорошо в работе, знал и в семейной жизни, но его удивляла и радовала вдруг раскрывшаяся красота людей. В зале стояла такая тишина, что ему казалось, будто слишком громко стучит сердце. А на сцену вышел хор и грянул любимую про жизнь, про хлеб, про счастье — общая песня, одна на всех, как судьба.

Я люблю бывать в Звездино...

***

 


Золотой фонд

Каким бы энергичным, деятельным, проницательным, уважаемым, многогранным ни был директор такого крупномасштабного хозяйства, как госплемзавод «Москаленский», если он будет во всех задумках и начинаниях, во всех сферах трудовой деятельности рассчитывать больше на себя, рано или поздно окажется банкротом. Конечно, ношу человек выбирает себе сам, и есть среди нас сильные личности, волевые, целеустремленные, и есть слабее характером, духом, которые могут держать ответ за себя, за свое дело, но не за других. Личность многое может, но давно известно, что историю делают люди, и самая надежная сила — сила коллектива.

В госплемзаводе «Москаленский» крупнейшая партийная организация в районе — двести коммунистов. Секретарь парткома Юрий Владимирович Тесленок считает их «золотым фондом» хозяйства и, конечно, он прав.

— И еще раз повторю — «золотой фонд»! Возьмите любого из этой проверенной жизнью гвардии. Что ни биография, то судьба, честная хорошая судьба. Нет, нет, не ангелы с крылышками, нормальные люди с достоинствами и с недостатками, но чем определяется линия жизни? Главная линия. Трудом. Тем, что человеком сделано для блага Родины. Я понимаю, что слова эти звучат громко, торжественно, а все они по сути своей труженики скромные, и дела у них привычные крестьянские. Но ведь и основательность крестьянская, и трудолюбие — основа нашего благополучия в жизни.

Мы сидели с Юрием Владимировичем в его кабинете, залитом ярким весенним солнцем. Коренастый, широкоплечий, с пышной шевелюрой, он уже успел заветриться на степном ветру, потому что время в хозяйстве было самое что ни на есть горячее — окот овец. Приходится больше бывать не в кабинете, а на фермах. И, может быть, он и сам был настроен на такую остановку, чтобы поговорить не просто о делах, а о людях, о тех, на кого, как на самого себя, может положиться парторг. Забот на чужие плечи не переложишь, а вот посоветоваться, поделиться мыслями, почувствовать, что все, кто носит звание коммуниста, не на словах, а в повседневности бытия, и в самом деле звенья одной цепи, — как же это необходимо! Вроде и разговора долгого нет, словом перебросишься на ходу, на минуточку сойдутся руки в добром пожатии, а ощущение такое, что и сказано, и решено так, как надо.

— Самое, наверное, психологически трудное обстоятельство, даже барьер, если начинают межеваться директор и секретарь парткома: то мое, то твое. В жизни же нет отдельно взятой экономики, отдельно взятых людей. Начнешь делиться — и в самом деле такие межи нагородишь! Мы с Мубаракшиным не межуемся, и мне это нравится. И вообще, как в народе говорят, ум хорошо, а два лучше. Вот, к примеру, что такое требовательность Мубаракшина. Все знают, что он может быть и горячим, и крутым, и непримиримым, но это тогда, когда все другие аргументы, методы, варианты его отношений с тем или иным человеком до предела дошли. Терпение лопнуло! Или когда какое- нибудь ЧП, когда в голове не укладывается — зачем это надо, почему случилось? Но вот что интересно: никто даже из тех, кому от директора перепало, не носит обиду, и все знают, что он по природе своей очень добрый. И если кто-то совершает проступок, то это как камень в доброту... Мне лично помогает уверенность, что нас всегда двое.

— Как двое, — спрашиваю Юрия Владимировича, — а профсоюзы?

— Значит, трое. Владимир Васильевич Филин в нашей упряжке, как... неукрощенный вулкан. Казалось бы, что поставь его рядом с Мубаракшиным — ничего общего: один — выдержан, нетороплив в решениях, все разложит по полочкам, другой — горяч, резок, непоседа, все у него бегом. Один, не показывая вида, внутренне переживает, что его жизнь очень мало соприкасалась с искусством, другой сочиняет стихи, любит музыку, увлекается радиотехникой, горазд на выдумки. А тем не менее Петр Михайлович говорит, что именно Филин — человек его склада, его стиля.

— Наверное, он имеет в виду вечную неуспокоенность такого рода людей...

— Не только это. Он сам всю жизнь работал за идею. Что я хочу этим сказать? У него рано в жизни определилось его главное дело, «одна, но пламенная страсть». И хотя он не наделен даром поэтическим, в том смысле, что не пишет стихов, но в работу вкладывает такое же горение, как настоящий поэт в строки. В председателе профкома он ценит умение определить идею, загореться ею и претворить в дело. У него фантазия, он умеет по-своему чужой интересный опыт приложить к нашей жизни. Наверное, это и есть творчество, на которое сегодня ориентируется перестройка во всех сферах жизни... Перестройка в работе партийных организаций — настоящий бой за ленинский стиль и методы руководства. Читаешь газеты, и становится обидно за тех руководителей, за людей, облеченных доверием народа, которые компрометируют лучшие принципы нашей жизни — высокую нравственность, истинную партийность, неподкупную честность. Время одуматься и задуматься кое-кому, возомнившему себя этаким бесконтрольным царьком. Нравственный климат коллектива! Определяют его руководители, коммунисты.

Мубаракшин мне и симпатичен-то прежде всего тем, что живет в согласии с совестью, вкладывает в любое дело всю свою неугомонную, беспокойную душу. Он же у всех на виду, как под рентгеном, да еще столько лет. Можно было и возвысить себя, «заболеть» комчванством, отгородиться от людей своим положением, а он простой мужик, за что его и уважают люди. Это я говорю не для комплиментов, а для того, чтобы стала яснее наша общая политика — директора и секретаря парткома.

Общая политика... Тесленок намного моложе Мубаракшина, тот уже главным зоотехником был, когда Юрий Владимирович здесь, в Звездино, только определялся в жизни. Потом был парторгом в соседнем совхозе, в «Элите», а тянуло домой. Дома, говорят, и стены помогают, но именно дома и спрос построже, да и разве не знал Тесленок, какой характер у директора — не мед. Так какие же уроки взял он из опыта Мубаракшина?

— С людьми надо уметь ладить, находить взаимопонимание даже в сложных, неприятных для обоюдного разговора обстоятельствах.

Юрий Владимирович кладет перед собой чистый лист бумаги.

— Может быть, это мой досужий вымысел, но почему-то кажется, что микроклимат в коллективе определяет главная профессия нашего завода — чабанство. И не случайно все лучшие чабаны — коммунисты. Они без громких слов дело свое вершат, и то, что госплемзавод наш на хорошем счету, их заслуга. Все чабаны — люди добрые. Наверное, потому, что много им приходится бывать наедине. Когда пасут отары, оторваны от дома. Ценят человеческое общение. Помнят свое слово перед людьми, взвешивают чужое. И соревнование среди чабанов, хотя это соперничество, по сути своей, доброе. Сегодня у тебя дела лучше, завтра у меня...

Вот, к примеру, парторг фермы № 3 Петр Прохорович Парасюков... Человек в зрелых годах, две трудовые медали заслужил, но творческий человек всегда молод душой. И здесь дело не в каких-то особых изобретательских данных, а в том, что у него в крови чувство нового, беспокойство за дело. Если кто-то что-то придумал хорошее, он сто раз проверит и, если действительно так, обязательно применит у себя.

С ним соревнуется другой уважаемый чабан — Владимир Савельевич Голыш, вроде негромких слов и поступков человек, но в жизни тверд. Поедете к нему — поговорите.

...С работы Владимир Савельевич пришел уже утром, шел одиннадцатый час. Жена, Вера Фокиевна, кинулась подогревать жареную картошку. Про трудную ночную смену разговора не вели, про усталость тоже, потому как во время окота хозяину дома не до сна. Когда в твоем хозяйстве 800 маток да 1200 ягнят, тут и про сон иной раз забудешь. Голос у Голыша негромкий, и вид не богатырский, а уж если что скажет — к нему прислушиваются. Авторитет не речами заработан, а трудолюбием, которое в наследство от родителей досталось — «фамильное богатство».

Вообще-то интересно иной раз жизнь строится. С детства для Владимира Савельевича вроде правила было — все делать, как старший брат Николай. Они не разлучались никогда, брат побоевее, посамостоятельнее, характером потверже, и Владимир все перенимал. Разлучила война: Николая — на запад, младшего — на восток. Вернулись домой, старший хату поставил, младший к ней пристрой, старший женился — вслед и младший, старший — в чабаны, младший — тоже, старший — в передовики, младший — чем хуже? У Николая Савельевича авторитет был в хозяйстве, как говорится, дай бог всякому такое уважение! А когда он умер, вроде как нравственная эстафета перешла к Владимиру Савельевичу — не уронить чести своей фамилии.

Честность и ответственность — его личная позиция коммуниста. Наградами не кичится, хотя есть ему чем гордиться: шесть медалей ВДНХ — две золотые, две серебряные, две бронзовые, медаль «За трудовую доблесть», орден Трудовой Славы, не раз ему присуждался приз Героя Социалистического Труда Дмитрия Моисеевича Зинченко.

— Какая у нас жизнь пошла, — говорит он, — даже не верится, что все это сами построили, сделали, а сравнить мне есть с чем. Я на фронт попал уже в конце войны, и помню, как мы в ту пору бедовали — весной картошку собирали, каждому колоску в поле с поклоном. Такая бедность, война до края довела, да не сломила. А теперь выпрямились — живи да радуйся. И дети мои не с рядна да подушки гнезда свои ставили, как мы с Верой. Все четверо — Николай, Ирина, Тамара, Леонид — хорошие профессии получили, нас, родителей, не огорчают.

 

...Владимир Савельевич попил чаю, Вера Фокиевна из залы принесла подушку на старый диванчик у теплой печки. Но он перевел стрелки часов-ходиков, снял с гвоздя телогрейку, вышел проводить на крыльцо. Постоял, прищурившись от яркого солнца, и пошел на ферму.

— Савельич, когда ждать-то?

— К вечеру вернусь. Ягнята, как малые дети, им Догляд нужен. Да и душа спокойнее у дела...

Очень хорошо тогда он сказал. Уже сколько лет душа его спокойна у дела, и все знают, что если Голыш на ферме, можно быть спокойным и другим.

— ...Но, Юрий Владимирович, чабанство — труд тяжелый, и молодые не очень-то охотно шли в чабаны.

— Да была такая полоса, когда молодые в животноводство не шли. Но стоило людям увидеть, почувствовать, что в корне меняется отношение к фермам, что в перспективе все наши деревни станут нормально благоустроенными, к нормальной жизни повернутыми, как настроение изменилось. Сейчас в чабаны идут сыновья чабанов. Естественная преемственность. Ребятишки растут в общих заботах с родителями, наверное, маленькие беззащитные ягнята вызывают потребность заботы в них.

Вот Владимир Подгорбунский. Нынче на окоте получил по 129 ягнят, в лидеры вышел, а ведь рядом с ним трудятся и Парасюков, и Голыш, и Василий Зинченко. Теперь он уже прикипел к делу.

И точно так же заявил о себе Михаил Жирнов. Очень серьезный парень, имеющий свое мнение, свою позицию, глубоко вникающий в проблемы чабанского дела. Вначале он, правда, в шоферы пошел, это профессия как-то сама за себя многих агитирует, но потом отцовское дело перетянуло. И что важно отметить: у Подгорбунского, у Жирнова сразу авторитет, и чабаны, которыми мы давно и по праву гордимся, признали парней настоящими мастерами.

Вот такие молодые коммунисты сегодня и нужны. Годы-то летят быстро. Еще вроде недавно в парнях ходил отличный механизатор, неоднократный победитель соревнований на жатве Николай Степанович Петрушенко, а теперь уже и он в зрелые лета вошел. Но что привлекает в нем — это технарская такая жилка, все своими руками проверить, что-то придумать.


Знатный механизатор Николай Степанович Петрушенко с сыновьями

Да, я помню Петрушенко. Мы познакомились с ним весной, после посевной, когда дружно взялись зеленым цветом поля. Не очень-то разговорчивый (как о нем говорили), Петрушенко неожиданно для меня оказался интересным собеседником. Что подкупало в нем? То, как он каждое слово взвешивал, как зерно на ладони. Как был серьезен в разговоре, сознавая, что интерес к нему вызван не праздным любопытством журналиста, — доверием, уважением руководства хозяйства как к хлеборобу, коммунисту. Подкупало рабочее достоинство человека, сознающего личную ответственность за землю, на которой живет...

— Николай Степанович, когда в деревенском мальчишке угадывается хлебороб?

— Когда он почувствует не вкус пшеничного каравая, а запах убранного им вместе с отцом ли, со старшим братом хлеба, и поймет, что это такое — и соленый пот, и усталость, и напряжение страды. Время какое — учись, получай образование. Но для деревенского парня очень важно, может быть, даже самое главное — с малых лет приобщиться к хлеборобскому труду. Сейчас школьники работают рядом с нами, хлеборобами, на комбайнах в жатву — правильный курс. В шестнадцать лет почувствовать себя работником наравне со взрослыми! Это здорово — настоящая педагогика, школа жизни.

— И ваш отец был хлеборобом?

— Нет, он землю не пахал и хлеб не убирал. Кузнецом был, но эта профессия имеет самое непосредственное отношение к хлеборобскому делу. У него золотые руки были, да умер рано, мне еще только двенадцать стукнуло. Осталась семья, большая — девять ребятишек. Я в младших ходил. Тянулся за старшими. Они на покос — я с ними, они дрова заготавливать — я рядом. И как-то совершенно естественно поехал в Москаленки в профтехучилище учиться на тракториста...

— Вот вы столько лет уже механизатор, так все таки в чем главная суть вашего ремесла лично для вас?

— У меня было время проверить себя, набить положенное число шишек, а это наука крепкая. И размышлял: почему один становится добрым работником, а другой вроде и дело делает, а ты чувствуешь, что ему смену отвести — и боле ничего не надо. Он и в жатву не расстарается, так по средней линии и идет.

 

Нашу работу никто легкой не назовет. И встаешь в страду с солнышком, хотя накануне упал на постель только в два часа ночи. И натрясешься за двадцать часов, хотя сейчас и комбайны неплохие, и забота о нас: обед в поле, и доброе слово, и даже песня в свободную минутку. Но все равно пока весь хлеб не уберешь — живешь в напряжении. Нас сколько комбайнеров, а работаешь с таким чувством, что убрать весь хлеб вроде как моя личная обязанность. Душа волнуется. Не всякий согласится наши перегрузки на свои плечи да на характер брать. Нас, мужиков, в хозяйстве немало, а хлеборобом не всякий зовется, если даже в поле работает. Один может день, два под комбайном лежать — у него чуть что ремонт, другой с темнотой жатку кверху задерет — и привет. Так что хлеб — это еще и совесть.

— Николай Степанович, вон сколько у вас орденов, я уж не говорю о знаках победителя социалистического соревнования. Быть в передовиках — не только слава, но и постоянная ответственность, повышенная нагрузка...

— Конечно, нелегко. Но дело не в наградах. Я вообще не выношу халтуру. Люблю человека надежного. Значит, надо и самому этому правилу соответствовать. Я бы в последних не смог ни за что, самолюбие, наверное.

— Вот у вас растут три сына.

— Точно. Сашка, Вовка, Лешка — гвардия. Они все видят и многое по отцу с матерью определяют. Пока под материнским крылом птенцами ходили — Нина их воспитывала, а теперь больше мне забот, им же отцовский авторитет нужен. Отцовский пример. Чтобы учиться у него. Вот я и стараюсь...

— Хотели бы вы видеть их хлеборобами?

— Так случилось: братья мои и сестры разлетелись кто куда, когда деревня на городскую прописку настроилась. Приезжают в гости, и такая грусть в глазах, я же вижу, как они тоскуют по деревне, по земле. И вернуться б хотелось, да там уже свои корни пустили, свои дела держат. Вот такой тоски я не хотел бы никогда видеть в глазах сыновей. Ну, а у нас, в «Москаленском», чем теперь не жизнь...

— Николай Степанович, а в свободное время чем любите заниматься?

— Сейчас вот новым домом занят. А вообще я спортом всегда занимался и пока не раздружился с ним. И на волейбольную площадку встану, и на лыжи. У нас сейчас в спорте оживление, и условия есть, и тренеры, все путем...

— А вот когда слушаете в Доме культуры или по радио слова песни: «Ты запомни, сынок, золотые слова, хлеб всему голова», — не подпеваете про себя?

— Только про себя... Очень правильная песня. Про нас. И про меня.

...Ну, это в нашем разговоре вроде как шаг в сторону. Вернемся к парторгу.

— Юрий Владимирович, какое главное правило у вас как у парторга?

— Тут ничего придумывать не надо. Сейчас, после XXVII съезда партии, мы стали часто говорить про человеческий фактор, будто раньше был какой-то другой. Да такой же и был — именно человеческий, а напоминают об этом тем, у кого память оказалась короткой. Если бы не людская отзывчивость, разве мы б смогли столько сделать все вместе, особенно в последние годы. Нам грех жаловаться: люди отзывчивы на правильное слово, доброе дело. И спортсмены, и участники художественной самодеятельности, и заводские умельцы. Как вам нравится наша детская зона отдыха? Нам тоже нравится, а уж ребятишкам! Сами построили. Сначала, когда проект увидели, думали, что сами не сможем, вон какие терема! А мастера свои нашлись — в бригаде строителей Николая Ивановича Титяненко. Прямо-таки таланты открылись у Анатолия Никифоровича Тютнева, Юрия Еремейкина и других. Верно говорят, что глаза боятся, а руки делают. Все Звездино сошлось на стройку невиданную полюбоваться — шесть теремов с флюгерами, горки, грибочки, дорожки для катания на велосипедах, лодочная станция — сказка из дерева. И каждый норовил помочь. А теперь у нас и дома в деревянную резьбу одеваются, в разный декор — в «рядок» плашки, в «елочку», наличниками украшаются — у кого красивее. Больше ста квартир построили мы уже по индивидуальным проектам. Вот это и есть человеческий фактор!..

А возьмите нашего главного инженера Николая Федоровича Заушицина. Это же характер! Технику знает как свои пять пальцев. Прост. Работает по принципу: делай, как я. Устранит какую-то неполадку, скажем, в моторе, над которой бились безуспешно другие, и доволен тем, что помог и что не растерял рабочей смекалки.

А возьмите вы братьев Зинченко: Дмитрия, Прокопия, Василия. Но о них разговор особый.

Что характеризует коммунистов нашей партийной организации, какая общая главная черта? Чувство долга. Вот, например, секретарь цеховой партийной организации центральных ремонтных мастерских Константин Николаевич Романов. Может, кто-то скажет, что он из тех, кто звезд с неба не хватает. А у него на земле дело очень кропотливое. Тут не все даже трудолюбием, терпением возьмешь, еще и особый дар нужен. Двадцать лет в регулировщиках топливной аппаратуры. Когда-то пришел в хозяйство на сезонную работу, сразу прижился и остался. Сейчас в сварщиках. Нужен был на этом участке именно такой человек. Как еще недавно было: сварка всегда дело срочное, всегда горит, а за срочность вроде как доплата — бутылка. Вреднейшая традиция, и хорошо, что сейчас она в корне подрублена. Но для Романова одна и награда, и похвала нужна — «спасибо»... А такой пример по-своему учит других.

— Какая проблема сегодня волнует вас, как руководителя партийной организации?

— Отдача специалистов высшего и среднего звена. Как ни странно, почему-то они сами не проявляют инициативы, ждут, когда их подтолкнут. На одном из заседаний парткома мы заслушали одного из специалистов, и что особенно огорчило — никакого стремления к самообразованию, к творческой работе! Этот просчет надо преодолевать вместе, и тут мы надеемся на аттестацию.

— Вот вы работали в совхозе, с которым соревнуетесь, который тоже на виду. Можете сравнивать...

— Я вернулся домой. Дома, говорят, и березки красивее, и воздух слаще. А главное — люди знакомые мне с детства, потому, наверное, и труднее. Планы наши напряженные. Надежда на коммунистов, на лучших людей завода. Прислушиваться к их мнениям, советоваться с ними почаще, воспитывать ответственность за те задачи, которые возложены на нас партией, страной, — вот это и есть наша партийная забота и работа.

***


«Как не любить мне эту землю...»

Два Героя Социалистического Труда — и оба от одного корня. Братья — Дмитрий Моисеевич и Василий Моисеевич Зинченко. Так отмечен их труд. Старшему брату раньше присвоено высокое звание, младшему совсем недавно. В семье два Героя — нечасто такое бывает. И потому интересно знать, понять, откуда истоки трудолюбия, любви к делу, ответственности за порученный участок работы. Кто они такие — Зинченко?

Мы не раз вечеровали в доме Дмитрия Моисеевича, переговорили о многом. Каждый мой приезд в Звездино не обходится без встречи с ним. Вот уж теперь и на заслуженном отдыхе, а ему до всего есть дело — до хозяйственных забот, до молодых чабанов, до приезжего корреспондента (не забыли ли приезжего человека покормить). Когда однажды помогали мы звездинцам готовить вечер и до поздней ночи толклись на сцене Дома культуры, забыв и про обед, и про ужин, вдруг приходит молодая женщина с трехлитровой банкой молока и буханкой хлеба: «Дед прислал...»

Случайный эпизод, что о нем вспоминать сейчас. Но когда я думаю о Дмитрии Моисеевиче, сразу вспоминается тот хлеб с молоком.

Мы готовили с ним выступление к слету выпускников школ, изъявивших желание работать в животноводстве, и ничего в нем мне не хочется подправлять. Пусть будет так, как тогда.

Герой Социалистического Труда Дмитрий Моисеевич Зинченко

— Каждый раз, когда разгорается весна, и радостней, и тревожней на душе. Деревенского человека понять можно, он с мальства понимает, что каждый день с пробуждения земли (от весенней страды до осенней) год кормит.

Вот потому так ревниво приглядываешься к тем, кто на смену приходит.

Я понимаю, как важно понять себя, поставить себе жизненную цель. О журавлях в небе мечтать не заказано, только в погоне за легкой жизнью самому бы не стать общипанной курицей, вот в чем заковыка.

Я и сам по молодости не так уж твердо курс держал, закваска крестьянская не сразу выстоялась, что ли. Стали колхоз создавать — записался. Посевную провели, настроение рабочее. Женился — остепеняться пора. И надо же было приехать нашему анновскому, в костюме, при галстуке. «У нас, — говорит, — на «Уралмаше», все такие». Сейчас молодых джинсы да магнитофоны японские смущают. Ну, а меня — костюм и галстук. И рванул я на «Уралмаш»!

Оркестром, правда, не встречали. Шагай, говорят, Зинченко, в 27-й барак. А там людей, — видать, со всей России народ сюда двинулся завод строить, промышленность поднимать. Пришел в цех — металл, шум, звон! После деревенской глуши да тиши с трудом обвыкся. Работать научили, мог и клепальщиком, и сверловщиком, и бригадиром вскоре поставили. Семью перевез, в общем, рабочим человеком заделался. А только иной раз во сне деревня приснится: туман над озером тает, ивнячок частый, поле спелое, тишина такая — птица голос подает... Вот сейчас дорога свернет вправо — и дома я... А тут как заводской гудок ахнет — и все это оборвет. Одна тоска останется.

Вот я часто думаю: отчего сейчас многие из города обратно в села потянулись? Не только ж потому, что жизнь в совхозе или в колхозе лучше, зажиточнее стала, интереснее, перспективнее для человека. Я так считаю: днем он на работе, раздумывать про то, про се некогда. А в снах дома он, не в городской, тапочками истоптанной квартире, не в шумном общежитии — в поле, в роще березовой, в своем садочке, в размеренном добрыми крестьянскими заботами жизненном укладе, когда в стайке вздыхает корова, на столе — вольное молочко, когда трактора гудят и страдой душа живет. Намается в снах — и к корням своим.

Когда в тридцать третьем неурожай случился, многие обратно из города в деревню двинулись. Отец наш в разведку подался и вызнал, что ежели где стоит окореняться, то ближе к Исилькулю. Земля там всегда родит. Да и нечего, говорит, нам, деревенским, судьбу пытать, попробовали на вкус городское житье — хватит! Только не он один таким мудрецом оказался. Приезжаем на станцию, а там народу — тьма! Вот и думай, что к чему, а ничего нового не придумаешь: хлеб — всему голова. Брат Прокопий две недели за нами на быках добирался. У кого как заведено, а мы, три брата — Прокопий, Василий и я, не любили разлучаться. Глянешь иной раз: три березы от одного корня растут, видать, тоже расстаться не могли...

Ну, а дело нашлось. Не мы его выбрали, а вроде оно нас. Совхоз новый овцеводческим определили, а в таком хозяйстве кто главная фигура? Чабан! А на работу, мы, Зинченки, всегда жадными были. Не в смысле заработка, да и заработки много лет какими были, не нынешними, концы с концами сводили — и хорошо. Тогда у всех принцип один был: жила бы страна родная — правильный принцип.

Когда я думаю о ветеранах войны и труда нашего госплемзавода, о том, что вынесли они на своих плечах, я понимаю их жизнь только так: они строили социализм, они спасли Отечество в годину испытаний, они ценили в себе и в других честность, трудолюбие, бескорыстие, надежность, которая, как я считаю, одного корня со словом «надо». Они познали счастье борьбы и труда. А это самое настоящее счастье.

Чабаны хорошие нужны. Толковые, грамотные, соображающие по обстановке, как поступать без подсказки. Раньше у нас было 15 тысяч овец, а сейчас к 40 идет, а земли те же, и надо думать, где и как табором стать, как о кормах заботиться, как отару сохранить. Ежели с прохладцей к работе относиться, дорого равнодушие обойдется. Можно, конечно, на зоотехника кивать, на разные проблемы. От одной заботы себя освободишь, от другой — легче станет? Не знаю. Не пробовал. Всегда сам решал, как лучше. Уж на что наш директор, Петр Михайлович, — ученый зоотехник, кандидат наук, станешь с ним совет держать, бывало, а он смеется: «Ты, говорит, Зинченко, у нас — профессор, где мне с тобой тягаться, сам советы давать можешь».

Вообще уважаю людей, которые забот не считают. Ежели я за отару отвечал, значит, мое дело и травки целебной ягнятам запасти да наварить, и слабых малышей отделить, чтобы окрепли при особом догляде. Разве можно жить только по приказу? Зачем же тогда голова твоя, зачем душа? У нас как: от отбивки до окота, от окота до отбивки — все в делах, а выпадет полегчение, и ходишь сам не свой, вроде бы не так жить стал.

Братья мои тоже чабаны. Они выбрали это дело не потому, что старший брат пример такой дал. Время, наше хозяйство подсказали, что мы нужны на главном фронте, а дело можно по-разному повернуть — для зарплаты, для славы, для смысла жизни. Каждую награду братьев я принимал с гордостью. Вот и Василий теперь Золотую звездочку носит. И Прокопий трудится честно, ордена имеет. Может, это и есть фамильная честь?!

Знатный чабан Прокопий Моисеевич Зинченко

Иной раз сойдемся всей родней повечерять, начнем вспоминать, как мерзли в степи, как один раз волки братов преследовали, какие беды в работе случались — столько всего насобираешь, что и не верится, как все одолели. Но нам есть чем гордиться, чем судьбы свои итожить — вон какое хозяйство, какие прибыли, какое строительство, сколько техники, дома-терема... Сказали бы мне, когда я прибыл сюда, что своими глазами все это преображение увижу, сказкою бы назвал.

Поговорим про дела, про детей, а у нас есть кому фамилию Зинченко дальше вести, да как врежем песняка — вся улица слышит. Наша порода голосами не обделенная. Нас даже как-то на вечере, когда чествовали передовиков труда, вызвали на сцену всех трех. Ну, сказали разные хорошие слова, да и подначивают — не споете ли? Отчего не спеть, если люди просят! Ну и ахнули «Распрягайте, хлопцы, коней». Прямо как артисты... Директор даже хотел, чтобы мы в хор ходили. Я пенсионер, время есть, сходил раз-другой. Не, говорю, там все молодые, давай мне, Петр Михайлович, отставку. Дал отставку, но с условием, чтоб к песне всегда был готов. Разве это не здорово, когда такой разговор идет? Оно верно: не хлебом единым жив человек...

Все дальше относит нас, ветеранов, река жизни, оставляя на берегах счастливые дни и горести. Но спросите меня, и я отвечу: вот выходных я не знал, на курорты не ездил, уставал от работы смертно, а самыми счастливыми были те дни, когда трудился. Я и сейчас, когда окот или стрижка, когда каждая пара надежных рук на вес золота, не жду, когда позовут, сам иду, какую-то пользу хочется принести, может, советом людям помочь, да и самому от них не оторваться. А спросите меня, какую бы профессию выбрал сегодня, — отвечу: на свою бы ферму пошел, в чабаны. Большому государственному делу нужны люди, которые бы служили ему верой и правдой. Мне за свою судьбу не обидно, не стыдно, она у всех на виду. Чего и вам желаю!

Ну, а Василий Моисеевич? Он тоже мог бы такое слово сказать, как брат, хотя и не очень они схожи и лицом, и характером. Старший — всегда улыбчив, распахнут, доверчив, удивительно деликатен, младший — посамолюбивее, порезче, крутоват. Хоть и не богатырского роста, но кряжист, с широким разворотом плечей, так что при его трудолюбии вроде как положено награды на груди носить. Но в главном они все трое едины — в отношении к делу. И тут любого из троих бери — есть чему поучиться.

...Мы сидели в натопленной горнице, Дмитрий Моисеевич забавлял правнучку, и надо было видеть, как она льнула к любимому деду. И правнук — все к нему, все к нему. За окном позванивала капель. «Ну, весна скоро, — сказал Дмитрий Моисеевич, — опять заботы, опять радости. Яблони зацветут, я люблю яблоневый цвет, село в зелень оденется, сирень в нашем парке красивая, и будем мы с внучкой гулять, красотой любоваться, чтобы она на земле покрепче укоренялась. Пусть живет для радости. Пусть все люди живут для мира, для труда и для радости!»

Когда мы говорим «история», то это слово будто отделено от нас большим отрезком времени, между тем годы идут-летят, еще в строю ветераны, еще можно о том, что было с ними и со страной, услышать из первых уст, а история стучится в двери. Надо бы пока не поздно записать рассказы ветеранов, собрать фотографии, семейные реликвии, письма, документы, да и запечатлеть на снимках уважаемых всеми людей, Дабы потом не сокрушаться.

А рассказы эти, уверяю вас, интересны и поучительны. И как значительна эпоха в лицах, сфокусированная всего на одном хозяйстве, которое на карте Родины — всего лишь крошечное пятнышко. Только все великое начинается с малого, и большая история пишется как общая наша судьба, для которой все важны. И многое видится через малое.

Герой Социалистического Труда Василий Моисеевич Зинченко

Варфоломей Трифонович Портнягин помнит, что было когда-то на этих землях, принадлежащих кулакам Шварцу и Николаенко, как работали приехавшие за вольной долей переселенцы из России. И там, где сейчас планируется строительство нового административного центра Звездино, стояли два больших кулацких дома и склад. А вокруг них — землянки, крытые дерном, иногда соломой, низенькие, с глиняным полом, с окошками у самой земли. Деревня не деревня, наскоро оборудованное мало-мальски поселение с названием Землянки. Когда в 1927 году здесь организовали совхоз, построили четыре барака — 20 комнат на 20 семей. Название официально прижилось и до шестидесятых годов так на карте и значилось. Когда школу построили, уже после войны, дали ей имя Приозерная, но ни к школе, ни к поселку красивое слово так и не привилось. Землянки — вот и весь сказ...

— Я живу здесь с тридцать пятого года. Мальчишкой учился, тогда уже нельзя было не учиться, вся страна поднялась против неграмотности, ну, а летом телят пас. Это сейчас профессия экономиста становится в общественном понимании и важной, и престижной, а ведь сколько лет бухгалтеры, счетоводы в чести не были. Но в тридцатые годы, смею вас уверить, грамотный человек, умевший счет вести, был человеком в селе уважаемым. И вот я стал бухгалтером. Послали работать в Васисс, но спасибо бывшему директору Пащенко, забрал сюда. Меня долго не брали на фронт из-за зрения, так что я тылового лиха прихватил. Получишь хлеб, темный, тяжелый, четыреста граммов, вот только что был, а ты уже последний кусочек глотаешь, опять до утра ни крошки. Да что там говорить! Еще в сорок восьмом хлеб давали по списку. Правда, уже была в продаже мука, и мы на быках ездили в Исилькуль на базар. Пуд ржаной муки стоил семьдесят рублей. Если в доме был хлеб, значит, беда ушла, отступила.

Наше поколение приняло на себя все невзгоды: голод, война, разруха, похоронки — все коснулось нас жестоко. Но хоть небо было мирным, и не зверствовали на сибирской земле фашисты. Но я их увидел, когда меня везли на фронт. Что они, сволочи, делали — душа зашлась от горя и гнева. В Смоленске вместо вокзала — вагон, на станции Ярцево — ни кола, ни двора, только труба, на месте деревень — головешки.

Домой вернулся. Шинель солдатская да матрас соломенный — вот с чего начинали с женой гнездо строить. Не сразу, конечно, но стали появляться дома. Пащенко говорил: «Надо строить!» Он тогда как раз мотоцикл «Иж» получил или приобрел. И уж как он на нем гонял, как везде поспевал! Утром раненько уже «машина» гудит, в страду заполночь возвращается.

А я при счетах. И могу свидетельствовать — работали люди светло, по-человечески. Вот я такой пример приведу. Бригада скирдовала сено до двухсот центнеров. Вся механизация и подмога — вилы да бык. А сейчас на тракторе — двести пятьдесят. Есть что сравнить... Да и куда девались настоящие скирдоправы? Сейчас рабочая смена определена, лишку прихватил — плати! А девчонки в лихую годину чабанили... за свои песни. По песням их и находили в поле.

Недавно фильм смотрел по телевидению про Бедулю. Хороший мужик, хозяин! Сколько же таких руководителей надо было иметь стране, чтобы поднять из руин, из нищеты наши деревни! И они всяко изворачивались, сердце надрывали, но подняли! Ни институтов, ни академий за плечами, только суровые жизненные университеты, но веры в правоту дела, которому жизнь отдавали, не теряли. И еще мечтали, умели заглянуть в завтра. Вы видели наш парк? Красиво, правда? А ведь еще Пащенко затею эту начинал. И непременно хотел, чтобы на аллее погибших росли ели и сосны, чтобы они встречали людей, идущих на поклон тем, кто не вернулся с войны. Многие сомневались — не вырастут. А они, красавицы наши, вон какую силу взяли.

А вы знаете, что такое экономисту считать не прибыли, а убытки? И вроде виноватых нет, засуха, неурожай, все показатели сразу вниз, а чувство такое, что вина твоя личная. И везешь печальный, с минусами отчет в Москву — горько и стыдно. А уж если на счету два-три миллиона, нет человека счастливее, честное слово! Сыновья пошли по электрической части, электрики, но одна из дочерей — экономист, и, как говорится, дай ей бог всю жизнь считать только радующие всех людей цифры благосостояния, хорошей работы, хорошей жизни!

...Землянки... Есть ли у кого фотография, чтобы увидеть истоки нынешнего Звездино? Навряд ли. А хотелось бы взглянуть...

Так вот в Землянки в сорок третьем приехал директорствовать Григорий Кузьмич Пащенко, а если точнее, то — заместителем начальника политотдела, потому как уже забылось, что был политотдел, что директором стоял Чапленко, из эвакуированных. О нем забывать стали, и в памяти вроде только Пащенко, который его на этом посту сменил.

— Что там рассказывать? — Мы беседуем с Григорием Кузьмичем, которому, не скрыть, приятно, что о нем вспомнили, уважили. Да оно и верно, все звездинцы, с кем я знакомилась и разговаривала, не сговариваясь, советовали обязательно повстречаться с Пащенко. — Никакие слова не могут передать всей правды того времени. Известный селекционер Иванов, по инициативе которого были определены два хозяйства в стране, где должна была развиваться и акклиматизироваться порода овец прекос, — Степки в Харьковской области и Землянки в Омской. Закупали овец в Германии. И только началась эта работа, как грянула война. Когда в сорок третьем я прибыл сюда, хозяйство захирело. С Чапленко требовали — давай! А рабочая сила — бабы, старики, дети. А к ним впридачу не- сколько разбитых тракторов, которые работали на честном слове и на молитвах наших баб, хоть они и неверующими были, да быки, и на все нужды один-разъединый газик.

Что он мог сделать, двадцатидвухлетний Гриша Пащенко — инвалид на протезе? Ни опыта, ни авторитета, ни денег, ни техники... Можно было от всего увиденного отчаяться, только от него требовали другого — хлеба, молока, мяса. Когда мы читаем или говорим о том, что фронт и тыл были едины, что мы победили, благодаря этому единству, давайте не забывать, что было тылом, что у этого конкретного тыла на пределе, на жилах были последние силы, еще чуть- чуть — и лопнут от напряжения.

Первое, что он сделал, — начал изготавливать кустарным способом крупорушки, чтобы драть овес, муки в домах давно не было, организовал столовую, чтобы подкармливать ребятишек, женщинам достал и выдал немного крупы... Он не людской благодарности ждал, ему нужна была та небольшая их сила для работы, для победы.

— Обо мне иногда говорили: «Жестокий». Хотя никого не обидел. Требовал, да. Не терпел разгильдяйства. И первый раз вздохнул с радостью, когда стали возвращаться мужики с войны. Только не все вернулись, но пока шла война, женщины несли свое горе стойко, а когда летом сорок пятого, осенью встречали своих, землянских, наплакались. И начали мы строить — дома, кошары, работать со стадом. Что там ни говори, а такого хозяйства по масштабам (30 тысяч овец!) во всей Европе не было. Четыре года трудились для фронта, во всем отказывая себе. Теперь настало время о себе подумать. Помню, когда мы впервые сдали государству 1000 тонн мяса, 10 тысяч тонн зерна, а всего валовой продукции на семь миллионов рублей произвели. Первая победа, мы стали хозяйством рентабельным, а вскоре в системе своего главка уже числились в первом десятке. Между прочим, меня сманывали... в Степки. И я там был. Хозяйство, конечно, хорошее, но мне не понравился микроклимат, как теперь говорят, — все на кулаке держалось. Мне такая дисциплина не по душе, и я удрал домой.

Наш госплемзавод — хозяйство трудное, те же Степки в четыре раза меньше, а значит, им легче управлять. А у нас, чтобы везде побывать да взглянуть, как идут дела, день от зари до зари уйдет. Если на машине. Только какой же ты директор, если на машине руководством занимаешься! Я любил лошадь... Какие уроки я извлек не только для себя, но, так думаю, и для других полезные. Нельзя никого подменять в работе. Если человек «хромать» начал, надо заставить его исправиться, помочь ему в этом. Не надо ничего бояться. Ситуаций, когда требуется риск, немало жизнь подбрасывает. Можно и ошибаться, но учиться на ошибках. В народе не зря говорят: за одного битого двух небитых дают. Точно!

Доверие всегда ответно доверием, пониманием. И я выдвигал людей, которые в деле росли. Управляющий первой фермой Алексей Григорьевич Афанасьев, Виктор Леонтьевич Здонов, Николай Петрович Задорин, Валентина Владимировна Смычкова, Петр Михайлович Мубаракшин... Никто не подвел.

Жить мы стали лучше, это истина очевидная, но задачи стоят снова нелегкие. Хорошей шерсти не хватает, мы закупаем ее по дорогой цене, а свое овцеводство развиваем медленно. Сегодня эта отрасль животноводства нуждается в инициативных специалистах, проблема одна — качество шерсти, качество волокна, качество работы каждого чабана. Даже отару просто пасти нужно уметь. А где пасти? Овцы, как саранча, все съедают. И съедают так, что земля утрамбовывается, с корнем вырываются узлы кущения. Дайте им 400 гектаров на четыре дня — и на этом «асфальте» могут приземляться самолеты. Чабан сегодня не пастухом должен быть, а умным, толковым зоотехником. И мне понятен курс Мубаракшина, который во главу угла своей хозяйственной политики поставил заботу об условиях труда и быта чабанов.

Когда один директор передает эстафету другому, всегда невольно сравнивают их. Что любопытно: в «Москаленском» считают, что главное не в том, что они по стилю работы разные — Пащенко и Мубаракшин, а в том, что у них общая, выверенная линия жизни. Уметь ее вести при любых обстоятельствах — нелегко, а иначе они, учитель и ученик, не умеют.

...Наверное, должен был прийти такой час, когда название села — Землянки — стало не соответствовать реальной жизни. Просто исчезли землянки. Выросли дома — под шифером, под железом, двухэтажки... Село — не узнать! И надо было другое имя придумать. И появилось на картах области Звездино. И все удивительно быстро забыли про Землянки. Во всяком случае молодое поколение, школьники, вспомнить прошлое имя не смогли. Это и хорошо, и плохо. Историю надо знать — про корни свои, про истоки, потому что нет святее и дороже того места, где ты увидел синеву неба, услышал шелест берез, по траве-мураве сделал первые шаги. Звездино вобрало в себя не только день сегодняшний, но и устремленность в будущее. От Землянок до Звездино — какая прекрасная дорога, и слова эти в их соединенности звучат символически, в духе времени, потому что от земных дорог начинаются все звездные пути — к Золотым Звездам Героев, к космическим трассам. Сколько сибирских, сколько российских деревень прошли этот путь!

И не могла не родиться в Звездино своя песня. Называется она «Звездинский вальс». Им открывается каждый концерт в Доме культуры. В гостях он — как визитная карточка. В этой песне и теплота, и нежность, и благодарность земле, ставшей родным домом.

Лучше села, чем Звездино,
Сердцу нет моему...

Такое сердечное признание надо было вместе выстрадать, высказать. Мне много раз доводилось видеть, как встречают люди свой вальс. Подпевают! Значит, он проложил путь от сердца к сердцу...

***

 


И вспоминают ветераны...

Среди множества памятных и праздничных дат есть день особый — 9 Мая. И никому не нужно объяснять — почему. И не надо напоминать, потому что только разгорится день, со всех концов Звездина идут и идут люди к памятнику, где сосны и ели стерегут тишину и память. И приезжают с отделений постаревшие, поседевшие женщины, не дождавшиеся с кровавых полей войны своих сыновей, мужей, своих защитников, сложивших головы в боях на всех фронтах — от Белого моря до Черного, от подмосковных городков и сел до Берлина и Праги. Где-то спят вечным сном в братских могилах воины-сибиряки, но с поклоном их светлой памяти идут сюда, к памятнику...

Вот они, рядовые Великой Отечественной — Михаил Михайлович Логинов, Александр Лукьянович Мастеров, Николай Анатольевич Махалкин, Иван Тимофеевич Деньгаев, Петр Ефимович Крапивников, Алексей Иванович Лоскутов, Евгений Федорович Латышевский и многие, многие, многие другие.

...Мы познакомились с Михаилом Прокопьевичем Глыжевым в горячее время — начиналась, разворачивалась весенняя страда. На маленький пятачок, где он хозяйствует, подкатывали одна за другой машины — к обыкновенной сельской бензоколонке. Все спешат, всем надо мигом: кому бензин, кому масло, кому дизельное топливо. Не всякий тут крутиться сможет, а ему нравится работа. Всегда с людьми, в курсе всех дел.

— Здравия желаю, дядя Миша!

— Здорово, Саня! Куда путь держишь?

— Здравия желаю, товарищ командир!

— Командир так командир. Вот, давай, тут распишись...

И так целый день. А «здравия желаю» тоже неспроста: все знают, что Глыжев — воин-освободитель, что ему такое приветствие нравится.

Свой долг перед Отечеством Глыжев выполнил сполна. Ему в сорок первом было семнадцать. Что нынешние парни в эти годы знают? Танцульки на уме, гитары, магнитофоны, мотоциклы. Родители их оберегают от забот и от хлопот. А ему выпало Родину оберегать. А когда с трудного испытания начинаешь, жизненную линию вниз опускать не захочешь — Глыжев это знает точно.

Сталинград, Прибалтика, Ясско-Кишиневская операция, Бухарест, Будапешт — сколько дорог пришлось прошагать парню! Он веселым был, жизнелюбивым, его звали не иначе, как «Мишка-сибиряк», — сибиряков во всех частях уважали. Да и служил Глыжев где? В разведке. Это понимать надо, не один раз жизнь на волоске была. В разведке больше глазами, жестами разговариваешь, иной раз за несколько суток рейда по немецким тылам словом не обмолвишься. А вернешься Цел и невредим — нет среди солдат большего балагура, шутника, юмориста, песенника, чем Глыжев. От его «спектаклей» хохочут до слез.

Когда шли по Белоруссии, выжженной, истоптанной, истерзанной, когда своими глазами видели траншеи, силосные ямы, в которых фашисты расстреливали стариков, женщин, детей, он сказал: «Все, ребята, струнка какая-то оборвалась, сгорела внутри, теперь я до самой победы ни одной песни петь не буду, у меня Душа местью полна».

Фронтовые дороги привели Глыжева в Витебскую область, откуда род их пошел. Отец Михаила Прокопьевича тоже, между прочим, за Россию с немцами воевал, Георгиевский крест имел.

Когда вернулся домой, родное село показалось таким бедным, словно осиротевшим. В какой дом ни постучишь, кто-то не вернулся, и разговор об одном — не встречал ли он там, на фронте, земляка, вдруг живой? Выставляют на стол все, чем богаты — хлеб темный, картошку в миске, «вино с печалью пополам»... А у него перед глазами другая деревня, от которой остались только трубы печные, тоненький, как стебелек, пацаненок, да две старухи. И одна из них вдруг протянула ему, солдату, на ладони две картошинки, испеченных в костре: «Спасибо, сынок, что пришли...» Пришли... Опоздали... Не отвели беду... Он тогда ребят собрал, что было в вещмешках, — портянки, сухари, мыло, сахар — все отдали.

Сколько же боли, вины, разлук, утрат принесла война?

Не оттого ли всегда открыт дом Глыжева для гостя, знакомого и незнакомого, словно он до сих пор в долгу перед той деревней, названия которой не помнит. 8 долгу перед товарищами, с которыми вместе уходил на фронт, да вот встретиться больше так и не довелось.

В круговерти дней особый день у Глыжева — 9 мая. А еще праздник торжественный есть — праздник улицы 75-й Гвардейской бригады, с которой он пришел к победе. Собираются друзья-однополчане, и берет Михаил Прокопьевич гитару: «Темная ночь, только пули свистят по степи, только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают»... Да, так оно и было. И если сын, летчик, заедет на недельку домой, они поют вдвоем, на два голоса, а песни все больше военной поры, про войну. Такая в этом доме память...

Ветеран войны, учитель Павел Ефимович Убогов

Часто по вечерам собираются ветераны в Доме культуры, у них свой клуб, свой хор, здесь их ждут. И вроде деревенские все друг про дружку знают, и росли вместе, и работали, и в праздники вместе гуляла, и каждый не раз «про свою войну» поведал, но здесь, за чашкой чая, разговор неспешный, обстоятельный.

...Надо видеть и слышать, как поет «Заветный камень» Николай Георгиевич Николаев. Слова важны, и мелодия за сердце берет, и душа не просто поет — печалится, тревожится, жаждет отмщения. Не было, нет и не будет у бывшего матроса другой такой песни. Тогда, на короткой войне с белофиннами, он был в общем-то салажонком. Служить, понюхать пороху ему выпало на острове Ханко. Финны обстреливали островок, снарядов не жалели, но и наша береговая артиллерия им спуска не давала. А потом свинцовым штормом накатилась другая война, Ханко пришел приказ оставить. Песни о заветном камне не было, но то чувство, которое потом сроднило с ней всех моряков, нарастало.

Стальные клещи фашистов нацелились на Ленинград. Моряков с Ханко перебросили на Гогланд, форма матросская — бескозырки, бушлаты, а на ногах солдатские обмотки. Балтийский экипаж, морская пехота.

— Фрицы нас боялись, как огня... И я, по природе не очень смелый, когда шел в атаку, ощущал нашу морскую силу, спиной, нервами ощущал. Невская Дубравка помнит наших ребят, там мы раз двадцать под страшным огнем поднимались в атаку, из батальона осталось человек тридцать...

Михаил, давай, подпевай: «Кто камень возьмет, тот пускай поклянется»... Это про нас песня. Я уж и лица тех ребят забываю, а песня — как наказ лично мне... За те бои меня наградили орденом Красной Звезды. Я не здешних мест уроженец, жена-сибирячка сюда сманила, она медсестрою была... Стал я трактористом, от моря далеко, но тельняшка вроде со мной срослась, да вот эта песня...

Владимиру Андреевичу Белоусову не было восемнадцати лет, но он рвался на фронт. Потому что не мог он оставаться дома, когда страна в беде, когда отец уже сложил голову в бою. Выучился на снайпера, готовился открыть свой счет фашистам. Зеленых, необстрелянных бойцов, которых еще этим словом неловко было называть, потому как ни в одном бою еще не были, погрузили в эшелон. У Великих Лук перед ними немецкие самолеты разбомбили эшелон — одни костры да головешки...

— Ну, думаем, все — худо дело. Мы же еще парнишки безусые, а тут такое... Выгрузились и стали пехотой. Так что я числюсь ветераном 364-й Тосненской дивизии. И вот помню: вечер, солнышко на закат, тихо, и немцы на нас идут. И на закате у них каски рыжие, рогатые. Страшно, конечно. Но тут наша авиация нависла, артиллерия заговорила, такой гул стоял — с ума можно сойти, кровь из ушей текла. Команду «В атаку!» — скорее сердцем услышали. И пошли! Мне отступать не пришлось, только наступать, но на фронте не знаешь, когда упадешь под пулями, когда не встанешь. Дорога к победе — не километры, а бои, товарищи погибшие. Резикне, Рига, Либава, Елгава... Под Ригой ранило... Вот и все...

А сам где-то там, далеко, на войне. Такая участь выпала — не забывать ничего... К фронтовым дорогам Владимир Андреевич может приплюсовать еще тысячи километров по степным нашим просторам, которые он, звездинский шофер, за тридцать лет, что за Рулем, наизусть выучил.

... Мы молчим. Чай остыл. На спинках стульев отдыхают пиджаки с наградами...

Обычные судьбы, и сколько ни старайся, не найдешь ничего особенного, выделяющего каждого из общего строя — тружеников, фронтовиков. Никто из них, даже имея награды, скажем, медаль «За отвагу», орден Красной Звезды, орден Красного Знамени, никаких героических подвигов за собой не числит. Надо было — воевали, надо — работают честно. Все нормально. Не говоря громких слов, порой даже не умея высказать все, что хотелось бы, они гордятся, что жили одними заботами, радостями, бедами, победами со своим народом, со своей страной. Но золотые крупицы Великой Победы — в их судьбах...

...До сих пор «ходят» осколки, и ноют раны Ивана Петровича Галыгина. Да и редко кто вот так, без единой царапинки вышел из стольких боев, стольких атак. Единицы, счастливчики, везучие! Отдыхают на стульях пиджаки, и на каждом колодочки — память о ранениях. Для них память, для нас — напоминание, чтобы были внимательнее к этим людям, исполосованным осколками, имевшим сквозные пулевые ранения, утратившим руку, прихрамывающим.

Галыгин начал боевой путь от Орла, угодил к самому наступлению, к боям жестоким и кровопролитным, как пишут о них в воспоминаниях, учебниках по истории. Историческое сражение на Орловско-Курском направлении, наверное, и не могло быть иным. По планам гитлеровских генералов здесь должна была быть сокрушена советская цитадель. Лучшие фашистские генералы, фельдмаршалы Манштейн, Гот, Модель, Кемпф руководили операцией, были готовы ринуться в атаку отборные танковые дивизии СС «Мертвая голова», «Рейх», «Адольф Гитлер». 70 дивизий, из них 20 танковых и моторизованных, тотальная мобилизация, новые конструкции самолетов. Все для того, чтобы «расплатиться с русскими за Сталинград». Но пришлось писать домой, в Германию, такие письма: «Русские дьяволы ни за что не хотели отступать...»

И среди этих «русских дьяволов» был совсем молоденький сибиряк Ваня Галыгин — артиллерист, танкист. Наград у него не было, да и в боях он еще, можно сказать, не участвовал, но, как все, готов был стоять насмерть. Потом он получил и медаль «За отвагу», и орден Красной Звезды, и пошел дорогами наступления, оставляя позади Шепетовку, Перемышль, Киев, Варшаву — до Берлина и Праги. В 162-й танковой бригаде танкового корпуса самого Ватутина. Начинаешь вспоминать, и обязательно всплывет в памяти майский день в Праге и та старушка, ветром истории занесенная из России в чужие края, которая все крестила его и приговаривала: «Спасли... спасли... спасли...».

— Откуда ты, солдатик? — спросила.

— Из Сибири, — гордо ответил Галыгин.

— Из какой дали шел, сынок. Устал, наверное. Теперь конец — войне, бедам...

— А я уже срок в армии отслужил, на Дальнем Востоке, — вспоминает Сергей Федорович Мелентьев. — А тут войну объявили. Мы домой собирались, а эшелон нас промчал мимо дома — на запад. Через Тулу, Брянск — на Западный фронт. Из первого боя мало кто жив остался, хотя все кадровики были, не такие, как Колька Галыгин, с опытом. Попали в котел, две недели выбиться не могли, у немцев пулеметы, а у нас винтовки со штыками и патроны наперечет. А потом мы этих гадов из той деревушки, куда нас заманили, выковырнули. И хотя до победы еще далеко было, и все понимали, какая махина навалилась на нас, но... не так страшен черт, как его малюют. Правда, моя война вышла короткой: 13 марта сорок второго меня контузило, а 20 марта вот — ранение, рука, госпиталь — и Домой. Но хоть успел в тыл врага сходить, двух языков мы с бойцами приволокли, орден Красной Звезды имею. Хотел, конечно, воевать до полной победы.

Они были первым поколением, взращенным новой, Советской властью. «Лобастые мальчики невиданной Революции», — поэт писал о сверстниках своих. И эти «мальчики» в трудный час, когда звал набат священной народной войны, не могли не встать на защиту Родины. Они прибавляли года, осаждали военкоматы, никому не передоверяя свою нелегкую ношу.

Михаил Федорович Путилов:

— — Трактористов не брали на фронт, в полях стоял хлеб, его надо было убрать, а еще — мужское наше дело хлеборобское передать женщинам, девчатам. У нас, конечно, были такие, кто ёще до войны «оседлал железных коней», а тут другой поворот — всех мужиков заменить. Убрали хлеб, и меня на лошадях увезли в военкомат, в район, а там — прямо под Ленинград, на Ладогу. Хоть и небогато мы перед войной жили, но и лиха не хлебали, а тут навалилось сразу — морозы, как у нас в Сибири, блокада, голод... Он, сволочь, фашист проклятый, на высотах, окопался будь здоров, а мы то в гнилом болоте, то в крошеве ледяном. Шинель намокнет, становится пудовой, а тут морозец, она и вовсе колом. И что интересно сейчас: иной раз не бои вспоминаешь — это дело солдатское, а то, как мы в тех окопах мерзли, как ждали своего часа — прорвать блокаду. Ну, пехоте сигнал дадут — и вперед, а у нас пушки, по тем болотам тащишь их и тракторами, и на лошадях, а больше ка себе. Как мы надрывались, откуда силы брали, может, злость в нас силы те ковала!

Вот нас, ветеранов, спрашивают на встречах молодежь, школьники, мол, было ли нам страшно там, под огнем врага? А разве жизнь потерять, товарищей терять — не страшно? Скажи сейчас — отдай жизнь, и человек задумается, он спросит — за что? Если нужно, если за святое дело, какой разговор, а все равно жить хочется. Как-то с нашими трое суток связи не было, и нас послали налаживать ее, и, если можно, попытаться вывести своих. И до нас попытки были, погибли ребята. Ладно, думаю, если смерть приму, товарищи напишут домой, что погиб, выполняя задание, только вот мать было жалко. Напарник мой, Сорочкин, мужик сметливый оказался. Говорит, мол, давай не по настилу пойдем, а по болоту, оно хоть и рискованнее, но вернее. Фашист по настилу стреляет, а мы с кочки на кочку — проскочили. Задание выполнили, Сорочкину за это Звездочку Героя, а мне медаль «За отвагу». Потом получил «За боевые заслуги». Привык я, знаете, от трудного дела не бегать, хоть на войне, хоть в мирное время. Восемнадцать лет в чабанстве тоже что-то значат, тут или по совести работать надо, или не браться. Молодые нынче вступают в жизнь, что у них за плечами? Родительский дом, у парней служба в армии. А у нас, фронтовиков, моих однополчан, прошлое — наша 28-я дивизия 81-й отдельной ордена Суворова Таллинской бригады. Это как звание...

Разные дороги выпадали землякам, редко, когда они встречались, еще реже вместе воевали. Так что когда собираются ветераны, можно по их рассказам карту вычертить, и тогда станет ясно, что сделали для победы фронтовики одного хозяйства, вобравшего в себя деревни, деревушки, хутора — Агаповку, Землянки, Николаевку, Крафты, Пролетарий, Славу, Майский, Стахановку, Веселый, Ракиты... Нет, наверное, ни одной самой маленькой точки на карте страны, откуда бы ни протянулась своя ниточка к самому святому нашему дню — Дню Победы.

— Я служил в армии, — вспоминает Марк Филаретович Подгорбунский, — и 22 июня мы как раз к завтраку готовились, когда объявляют: «Война!» А уже в 16.00 на танки сел десант, и начался наш огненный путь. Дубно, Ровно, Житомир, Киев, Новоград-Волын- ский. Что там говорить: теснили нас фашисты крепко. Пришлось отступать... Только зубы сожмешь от бессилия, от злости. Не было тогда силы, чтобы стальную махину, уже всю Европу бросившую себе под ноги, остановить. Но как в народе говорят: за битого двух небитых дают. И уже под Сталинградом мы почувствовали силу свою. Меня в мотопехоту определили. Еще никто не знал ни день, ни час наступления, но ждали, ох, как ждали перелома в войне. У каждого свой счет к этим гадам ползучим был. Беда редко кого обошла, во все дома постучалась. Мы вот с Николаем Грибковым вместе воевали. В сорок втором тот бой был, когда он рядом со мной поднялся в атаку. Только что бежал сзади, я его шаги, дыхание слышал, и вдруг только свои шаги слышу. Оглянулся — нет земляка, упал лицом в травы...

Как все ликовало в нас, когда завершилась победой Сталинградская битва. Когда на врага пошла громада наших танков, артиллерия огонька подкинула, соколы наши звеньями летели, тут мы силу народную почувствовали в полной мере. До Кенигсберга дошел. И, наверное, за всю войну так крепко не спали солдаты — хоть стреляй под ухом из пулемета. И я в тот майский день вспомнил Николая Грибкова. И потом во сне не раз видел, как он бежит степью, я постарел, да и сколько лет позади, а у него лицо такое молодое!..

А воспоминаниям нет конца. Павел Ефимович Убогое, Дмитрий Павлович Чинаев неспешно продолжают рассказ о войне, о жизни...

Темнело. Падала с крыш капель. Но свет не хотелось зажигать. И как-то сама собой тихо вздохнула песня: «Эх, дороги, пыль да туман...». Ее подхватил баян. И от волнения перехватило горло. Мелодия упрямо вела в те дали, к которым не годы ведут, не километры, а только память и общая судьба. Может быть, самое святое и дорогое, о чем знают только те песни, да раны, да сны, в которых они такие молодые! И до победного мая, до встречи с домом еще надо было дожить...

***


«Этот день мы приближали, как могли...»

У летнего воскресного дня свои милые и добрые заботы, если солнышко, если бездонен голубой купол неба, если грядет сенокосная пора, если манят к себе озеро, река, березовые рощи... Сколько этих чудесных «если» можно назвать, если на земле мир, если ничто не угрожает дому твоему. Кто думал, что беда придет 22 июня сорок первого года, и сразу померкнут краски, и в каждом доме надолго пропишется тревога. Испокон веку не занимать было русской женщине ни трудолюбия, ни терпения, а тут такое испытание выпало, что перед жестокой правдой той бессильны слова.

Женщины госплемзавода «Москаленский» такие же, как в других селах, но когда речь идет о трудовом подвиге в годы войны, они кажутся особенными.

Марфа Константиновна Боброва:

— — От чего начало брать? Мы так хорошо уже начинали жить. Я, наверное, не сумею объяснить, но очень хотелось скорее построить социализм, как Ленин завещал. Как всколыхнул деревню призыв: «Девушки, на трактор!» Ой, до чего же мне нравилось, когда шли трактора. Гул услышу — все побросаю и бегу за околицу. Или техничкой с тряпкой, или на трак- торе? Меня взяли, а то и не взять! У меня природный, может, талант — к технике, к железякам разным. И трактор освоила, сначала «Масигарик», потом «Кейс», на слесаря выучилась. Сейчас за что бы женщина ни взялась, никого не удивишь. Вон Валя Терешкова в космос полетела — нормально. А тогда девчата на тракторе — диво! Но одно дело, когда главная сила — мужики, а мы вроде как помощники, а другое, когда весь спрос с тебя.

И все на тебя — хлеб растить, огороды, дров нарубить, напилить, на ферме работать, да еще ребятишек беречь. День на работе, а еще и ночь прихватишь — то на сушилку, то на элеватор, то за сеном...

Я как помню начало войны? Вдруг такой крик — от хаты к хате. Моего Ивана Петровича взяли прямо с фермы. Провожала, так ревела, так ревела!... Только недолго он и повоевал. Ранило Ваню, он мне карточку из госпиталя прислал, в халате, перевязан, а потом все — тишина... Ну, а после войны через несколько лет и началось — все стали искать своих мужей, которые не вернулись, вдруг бумаги казенные ошиблись. И где могилка его, чтоб съездить хоть разик да цветочки к изголовью положить, землицы нашей привезть... Когда одолеет печаль, закручинимся мы, вдовы, одно утешенье, что судьба равная у нас — без мужей дом держать, судьбу не ронять, да сердце все равно болит. Теперь уж мы старые, а тогда еще в самом расцвете годы были, только жить да любить, да детей рожать...

Нина Савельевна Убогова:

— — Когда объявили войну, вроде что-то черное небо заволокло. Митинг собрали, говорили речи, мол, не так страшен враг, мы его быстро одолеем и вернемся. Все верили, что так и будет. А немец как попер — и все ближе к Москве, вон сколько у России отхватил, и все мало. Тут хворостиной иной раз скотину хватишь, и то осадок на душе. А тут такая жестокость на народ навалилась, даже поверить страшно. Но мы духом не падали. Все больше и больше мужчин уходило на фронт. Дошло и до нашей семьи. Отца на запад, брата на восток. День начинается — о них думаешь, спать ложишься — они в сон приходят. Нам повезло — и Володя вернулся, и батька, хоть и ранило его тяжело в сорок третьем, на костылях пришел...

А мы, комсомолки, на нас надежда и опора. Вдруг весна затяжная, падеж ягнят, девчата, помогайте...

Мне премию дали — мужской костюм. Мы же пообносились по-страшному. И сшила я себе костюмчик, так за меня все девчата радовались. Тогда не завистью жили, кто лучше, кто больше, а радовались радостью товарища, подруги. Конечно, война всю жизнь перекосила, но не убила в людях человеческое — веры, доброты, радости. И мешки на себе таскали, и в сенокос на граблях, и зерно на быках от комбайнов возили, а душа не скукожилась. И радость — пели, и горе — пели. Я песенницей была, и вот начинает заря зариться, значит, время песни заводить. Они людей сдруживали. Сейчас поют мало, редко, ну, в хоре, на большом празднике, на семейном торжестве, а у нас с песней день начинался и кончался.

И это хорошо, что в молодости мы привыкли все делать по совести, и главную заповедь выполняли всю жизнь: «Работа стоять не должна!». Эту линию вел и Пащенко, наш директор, и ее продолжает Мубаракшин. Сейчас такое время, время перестройки, и как было бы правильно, чтобы все поняли, что надо жить в ладах с совестью, что работа не должна стоять, если мы хотим жить завтра лучше, чем сегодня. Ну, это я уже от лица моего поколения говорю...

Наталья Макаровна Карпович:

— Когда живешь долгую жизнь, невольно сравниваешь вчерашний день с сегодняшним. Звездино и Землянки — это как два разных мира, хотя между ними всего шестьдесят лет. Мы уже привычно говорим, что жить стали лучше. А вот как измерить это самое — «лучше»? Нет даже фотографий, чтобы внукам показать те бараки да землянки, когда на троих — четыре квадратных метра. Говорим: Россия вышла из вековой нищеты и темноты. А как мы это видим? Наверное, все имущество тогдашних жителей села (его и селом-то не назовешь) на подводу поместилось бы. За спиной — гражданская война, разруха, первые шаги коллективизации, но зато впереди — надежды на лучшую жизнь, радость коллективного труда. Любой из старожилов скажет, как дружно жили в тех бараках, вот уж на самом деле — в тесноте, да не в обиде.

Сейчас какие дома строим — загляденье! Но мы же знаем, почему стало такое возможно. Да, поднялся на ноги наш племзавод, миллионные доходы дали возможность строить не времянки, а добротные и красивые дома. Но ведь к миллионным доходам надо было прийти, потрудиться крепко.

Вы посмотрите наши кошары — тепло, просторно, сухо, вода с подогревом, механизация, у чабанов сменная работа. И все равно говорим, что трудно, думаем, как облегчить нелегкую чабанскую работу.

...Только стали первые дома строить, не век же в землянках жить, уже и новоселья первые отгуляли, а тут 22 июня. День воскресный, народ собрался на поляну за клубом. Любили миром собираться — и попеть, и патефон послушать, и в домино поиграть. Гуляния не получилось, все, как про войну узнали, по домам разошлись. Ну, а дня через три начали мы мужиков да парней провожать.

Сейчас в летний вечер идешь по селу — сидят на лавочках те, кто все силы отдавал для Победы. Ветераны наши. На руки их поглядите, поговорите — хоть книгу про них пиши. Бачина, Тимкина, Боброва, Егорова — какие труженицы, какие были молодые да славные. Война обездолила многих, не за кого было замуж выходить, где-то в братских могилах спят вечным сном их суженые. Я и сама с девятнадцати лет здесь. Как-

то душа прикипела к этим местам, к работе, к людям. А те годы для меня всегда как точка отсчета — из какой беды поднялись, какую жизнь строим!

Елена Ивановна Левочкина:

— Как окот начинается, меня всегда на помощь зовут. И на стрижку зовут. Мне дома на пенсионном отдыхе не сидится, я привыкла жить в работе и на людях. Мы перед войной жили в деревушке, которая так и называлась — Маленькая. Потому так и называлась, что маленькая была. Даже школы не было, а нас в семье четыре девчонки да два парнишки, вот бате и присоветовали совхоз № 16, так он и в документах, и людьми звался. Так что в школу учиться я уже в десять лет пошла. Купили мы землянку за шестьдесят рублей, окошки на земле. Только тем-другим обзавелись, хлеба вдоволь поесть успели, как пошли беды. Сначала отец помер, а тут и война.

Мужики ушли на фронт — трактористов не хватает. И я подалась на курсы. Экзамен устроили. Магнето стук-тук-тук, стук-тук-тук. Ищи, говорят, Левочкина, где неисправность. А что ее искать — проводочек отсоединился, вот и стук. Из этой дивчины, говорят, трактористка получится добрая. И еще сказали: «Толковая». Вот и работа тяжелая была — и на колеснике, и на быках, и ночью зерно веем, упадешь часа на два- три, поспишь, и опять работа стоит, но молодые были, нас усталость не брала, все с песнями, все друг до Дружки гуртуемся. Нас и сейчас старая дружба сводит и выручает. Так четыре года военных и вынесли на плечах, на руках, на вере и энтузиазме. Уж так верили в победу! И все думали — какой день будет? А весной в сорок пятом аж нетерпение — скорее, скорее, тут посевная, все в поле. И как же совпало: День Победы, праздник какой, и зерна ложатся в землю, чтобы новым хлебом встречать наших воинов-победителей. Уж как мы их встречали!..

А в году сорок восьмом меня зовут в контору: «Давай, Левочкина, на окот в помощники к Дмитрию Моисеевичу». Всякую работу знала, не чуралась, а к овцам не подходила. «Дядя Митя, — говорю, — как я этих ягнят к матерям определю, они же все на одно лицо».

Оказалось, дело нехитрое — по номеркам. И все стало получаться, даже премию дали. А у нас как? Получается, значит, доверяют что потруднее. Давай, Левочкина, учись акушерить...

У нас своя страда — стрижка, тут все помогают, кто может, всем работы хватает. Я и ножницами стригла, и машинкой — и опять в передовые вышла, на республиканский конкурс в Оренбург ездила, второе место взяла, потом в Волгоград, на областном конкурсе побеждала, других учила и старым методом, и новым. Мне всегда неловко отставать, стыдно. У меня все настроено — мысли, руки — только на одно: обгоню! Меня чабаны уважали, потому что я одна женщина — старший чабан и с ними на равных все могла. Иногда Пащенко или Мубаракшин соберут нас: у кого хорошо, у кого плохо, и выходит здоровый мужик виниться, а мне смешно...

Вот сейчас много говорят о перестройке. Верно, в сельском хозяйстве есть где умную голову приложить, подумать хорошенько. Дисциплину поднимать надо, чтобы по совести трудились, а то есть у нас еще такие, что стыд потеряли. И откуда такая болезнь у деревенского человека? Ни грамма самолюбия! Я с детства любила все переделать в доме, на огороде ... Выскоблю, размету — и жду похвалы! Любила, чтобы меня хвалили. Тогда я на другой день еще больше расстараюсь. И та закваска на всю жизнь со мной. Люблю похвалу, доброе слово дороже премии. Вот и старалась. Да и грех жаловаться — хвалили, орденом Трудового Красного Знамени наградили, медаль «За освоение целинных земель» имею, серебряную и золотую медали ВДНХ.

У нас сейчас пожилые люди активнее и в работе, и в клубе, и на празднике, чем молодые. Раньше возьмет Миша Дудьев гармонь — танцы до упаду: полька, краковяк, кадриль, тустеп, вальсок. А песен сколько знали — до утра играй, гармонист! Конечно, время сейчас другое, но лучше надеяться на себя и в работе, и в радости...

Александра Ивановна Зубарева:

— Война требовала терпения и мужества не только там, на фронте, но и здесь, в далеком тылу. И еще какого терпения и мужества! Мы боялись волков. Как выпадет ехать мимо Волчанского лога, так сердце в пятки уходит. Боялись возить бочки с горючим. Было, что и волки нападали, и бочка взорвалась. Тогда строго было. Сейчас вон хлеб — вольный, кусок упал — не наклонимся, а мы однажды ночью везли сдавать зерно, заснули, а бричка перевернулась. Так мы до зернышка собирали, из земли, из травы, хорошо, что обошлось — не хватило всего двести граммов. А вдруг бы не смогли собрать? Жили-то по законам военного времени.

Я вот часто думаю, что нам давало силы? Доведись сейчас такие испытания, неужели б снова выдержали? Жизнь-то сейчас хорошая, в каждом доме достаток, набалованы им, занежились.

Время нас к жизни готовило самостоятельными, жизнелюбивыми. А какие парни были — орлы! Теперь Уж его нет в живых, но кто знал, благодарно вспоминает Николая Голыша. Его любили молодые и старые.

Все вокруг него вились — надо работать или песни петь. Уходил на фронт — высокий, красивый, добрый. Мы всех парней ждали домой, но его особенно. Он был и человеком хорошим, и чабаном знатным. Он еще братья Грибковы — Николай, Иван, Василий, Лаврентий, Вячеслав — тон задавали: то соревнования на велосипедах, то конные состязания, то качели такие соорудят — взлетаешь вверх метров на шесть. Стройные парни, как вербы, отчаянные. С уважением к людям. Для меня они и есть поколение, которое выросло сильное духом, надежное, и нам, девчатам, нельзя было быть хуже. Вот так мы и жили свои года...

Надежда Федоровна Заушицына:

— Сейчас и в школе, и на ферме, да и вообще в общественной жизни активнее девчата. Парни стали застенчивее, что ли? Теперь редко кто из них душа дела или душа компании. Может, потому что перевелись в деревнях гармонисты? Я помню, как мы все хороводились вокруг Павлика Штепана, Михаила Нетягина. Гармонь веселила, гармонь сдруживала, гармонь сватала. Услышишь ее переборы — босиком бежишь на танцы. Сейчас вот и музыке учат в музыкальной школе, в домах сельских появились пианино, в Доме культуры баянов сколько, а гармонистов нет. Один погиб на войне, другой инвалидом вернулся — ниточка порвалась. А жаль... Очень мы любили вечера, когда они играли. Ну, да война осиротила нас. До войны в круг соберемся — сколько невест, сколько женихов! А потом кто остался? Одни девчата, и не за кого замуж выходить. Разве ж то женская доля — одной вековать, материнской радости не спознать! Начнешь вспоминать подружек, с кем на вечеринки бегала, — и та одна, и та одна...

Мне в сорок первом шел шестнадцатый год. Сейчас девчонку в эти года ласкают, да жалеют, да под крылышком держат, а на нас вся работа легла. Работу можно одолеть, а вот когда горе в дом... Отец погиб под Сталинградом, два брата тоже головы сложили. Вот уж и я состарилась, и жизнь под горку пошла, а они В глазах молодые, и у батьки улыбка такая виноватая, будто его вина в том, что пришлось спокинуть дом.

Мальчишки, какие сейчас беззаботно мяч гоняют, работали от зари до зари, где-нибудь сон их сморит, то в копнителе уснут, то в зерно зароются, вот и гляди за ними. Помню, как Колька и Витька Здоновы, пацанята малые, все просились: «Дайте за плугом походить». А сами босые, одежонка кой-какая, а целый день в погонщиках ходят... Такое детство. Кто ж из нас, все это переживших, сил для мирного труда пожалеет?

Прасковья Петровна Шеерман:

— Сейчас дитя нарождается, а ему приданое готово. Все беленькое, кружевное, какие распашоночки, пеленочки! Я с сорок четвертого года акушерствую. Можно даже посчитать, сколько новорожденных приняли мои руки! В общем все, кто послевоенного времени рождения, — мои крестники. И когда маленький сверточек лежит спеленутый, еще только комочек жизни, все вокруг только добрее. Такая у меня радостная работа. Хотя, конечно, трудная, всякие в ней бывают ситуации. И я могу свой пример привести, чтобы сравнить, что такое война и что такое мир. Село уже не маленькое было и в войну, а женщины не рожали, на всю округу — 5 родов в год. Это как взять и подрубить под корень зеленое дерево, которому природой дан долгий век. А сейчас — 100 — 150 родов! Я так скажу: ни один отец, ни одна мать не хотят детям горя. Те, кто на планете убивает детей, делает все, чтобы они умирали от болезней, от голода, под бомбами, в огне, — нелюди. Если для того, чтобы сохранить мир, надо трудиться вдвое, втрое больше, значит, надо так и трудиться. И за примерами такого труда далеко ходить не надо, они в нашем селе есть...

...В совхозе проводился вечер. Пригласили на сцену подняться трактористок военной поры. И решили сделать фотографию на память. Чтобы на фоне трактора, войну их снять-то было некому, а жаль... Можно только представить, какие они были — молодые, красивые, каждая из тех, кто «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». А Мария Петровна Монченко подняться по ступеням не могла: совсем отказали ноги, с палочкой и то с трудом ходит. Когда она отрывает билеты кино, подставив под больную ногу стул, кто не вспоминает, а кто и не знает, что эта женщина не жалости достойна, а уважения. И прежде всего за то, что сердце ее отзывалось на боль. И лучшие годы для нее те, когда она была трактористкой.

Я не знаю, как сберечь для будущего подвиг этих женщин. Потому что время летит так неумолимо быстро. Еще нас от трагического июньского дня отделяют только сорок шесть лет, не так и много с точки зрения истории. Почти вчера. Но даже для музея или памятника не сыскать старенький трактор, на котором работали и Маша Монченко, и Варя Бачина, и Марфа Боброва... В моем архиве хранится копия уникальной фотографии, редкой и... исторической: известная в годы войны на всю область трактористка Анна Кирюшина приклонилась к плечу знатной, славой окрыленной Прасковьи Ангелиной. Короткие стрижки, лица, просветленные радостью, верой в свои силы, в свою причастность к делу, которое необходимо стране и доверено им, простым деревенским девчатам. Символический снимок предвоенной поры — лик поколения, в котором все — героини, даже если у них нет высоких наград. И любая из трактористок госплемзавода «Москаленский» естественно вписывается в эту фотографию на место Анны Кирюшиной.

И все-таки Мария Петровна в тот вечер должна была сказать свое слово. Не за расписные полушалки поблагодарить, хотя подарки всегда приятны.

— Вот мы стоим перед вами, поседевшие, постаревшие женщины. Бабушки по возрасту, есть ли внуки или нет — вопрос другой. И по нашим лицам, по нашим рукам можно судить, как мы жили. Молодые говорят: «Чему же завидовать? Натерпелись, на работе надрывались, болячки на старость зарабатывали. Могли и полегче дело найти, не все же в трактористках да на ферме трудились». Да в том-то и дело, что не могли! Права такого не имели, совесть не позволила. Может, сначала и хотелось доказать характер, хотелось, чтобы про нас говорили: «А ну-ка, девушки! д ну, красавицы!» Хотели испытать себя там, где трудно. Но в этом было и другое. Мы помним, как уходили наши хлеборобы на фронт. Землицу брали в платочки, хоть горсточку, полю кланялись, передавали нам трактора, комбайны, надеясь на нас. Да и могла ли страна победить без хлеба? Самолеты, танки, пушки — все дали фронту те, кто в тылу, а нашим заданием был хлеб. Вот сегодня, когда придете домой, за ужином подержите на ладони кусочек хлеба — не спешите... И нам больше ничего не надо. Будете уважать землю, хлеб — вспомните и нас. А еще скажу: спасибо за заботу о нас, ветеранах. Переселили всех в благоустроенные квартиры — печи не топить, за водой не ходить. За всех сейчас говорю...

К одной из солдатских вдов привели меня письма. Когда с войны не вернулся мой отец, я не понимала, что больше ждать не надо, и ждала, и разговаривала с ним, а когда выросла — поняла, ждать перестала. А Руфина Васильевна Пушкарская ждет...

Каждое утро, как встанет, перво-наперво поклон Петру Михайловичу, Пете: «Добрый день!» На портрете он строгий, не подступись, а в жизни мягкий был, без норову, душою нежный. А уж заботливый какой! Она как увидела его в первый раз — он с сестриным мужем в Стрелецкую слободу летом приезжал, так сердце и обмерло...

— Помнишь, какое лето тогда стояло, — благодатной красоты. Мы еще ходили на речку, любили по берегу гулять. Речка у нас хорошая, Мцна. Так я, Петя, более ее и не увидала. Родни в тех краях теперь нет, а как с тобой в Сибирь приехала, одна ездить не люблю.

Я часто думаю: почему ты меня выбрал? Девчата были и покрасивее меня, и боевые, и характерами лучше, удобнее. Со мной, с порохом, легко ли жить? Другой бы на раз дверью хлопнул и ушел, а ты на мое «кипение» имел свое терпение. И все ладно у нас было, потому, может, что любили друг друга. Мне рядом с тобою на крылечке посидеть, голову на теплое плечо твое приклонить — счастье...

Почему так подробно мне хочется рассказать о них? Есть ведь в Звездино, Николаевке, Пролетарке и другие вдовы, которые характерами оказались сильнее, чем Руфина Васильевна, и, может быть, сделали для общего блага больше, работая на тракторах, на фермах? Но здесь — письма. Здесь по ним можно проследить не только историю любви, связавшую двоих конкретных людей, — нет, историю любви, которая оказалась сильнее беды, давала силы выжить, выстоять разве только им? Эта история документальна и возвышенна.

— Когда мы сюда приехали? В тридцать шестом... И так мне дивно было, что тебя, Петя, по имени-отчеству навеличивают. Откуда в тебе, молодом, такая серьезность была и в работе, и в отношении к жизни? А мне б в квартире уют навести, проводить тебя утром и встретить вечером. Ты, бывало, идешь — вижу, на пороге жду, и так мне радостно, так тревожно — стоять и ждать. Ты по волосам рукой проведешь — и в комнату, к люльке: как там Вовка во сне посапывает... Вода в рукомойник налита, чайник пыхтит, ужин сбираю и все-то припеваючи. Что еще надо — и угол свой, и мужа хороший, и сынок здоровый, и, бог даст, еще ребеночек народится скоро... Ты мне говорил, Петя, что у нас будет большая семья... Ладно, говорила я, пусть будет большая, вот хату поставим...

Солдатская вдова Руфина Васильевна Пушкарская:

— Хату поставить не успели, да и все нажитое в одном чемодане умещалось. И то надо, и другое, а Пушкарский поехал в командировку в Москву и привез подарки — скатерть, покрывало, полотенце с розовой каймой. И еще купил он своей Руфиночке черное крепдешиновое платье, уж очень оно ей шло. И туфельки легонькие, удобные, на звонких каблучках. Только покрасоваться в обновках успела, а тут война...

Это ж, Петя, выходной был. Мы еще на покос собирались, телка у нас была, без коровы в деревне с детьми нельзя. Поливали огород, а тут кто-то и принес весть, что на западе уже наши города бомбят. Ты сразу в контору, а я реветь. Понимаю: реви не реви — беда пришла не ко мне одной, а вся слезами обливаюсь. Знала: ты ни за чью спину прятаться не станешь. Я и прежде думала, глядя на тебя, что, наверное, вот такие были красные командиры в годы гражданской войны. Повестка из военкомата все решила быстро. «Собирай меня, жена, — сказал, — в дорогу. И чтоб слез твоих я не видел...»

Ах, зачем она в ту ночь, когда провожали бабы своих мужей на фронт, все бодрилась, улыбалась? Ей бы обхватить руками его за плечи да голосить, как другие, а она в клубе, где сидели до утра в ожидании воинского эшелона, песни петь затеяла. Разные — про любовь, про расставания... Одна стала подпевать, другая... И Петя пел. От легкого теплого его дыхания падал ей на лоб непослушный черный завиток, а она поправляла — и тогда встречались их глаза, как в дни первых свиданий.

Отчего сердце, всегда чувствовавшее всякую малую печаль, не подсказало: мол, не надо, Руфина, эту песню петь, беду накликаешь. И откуда она ее знала — старую казачью партизанскую песню. Другие забываются, а эта и по сей день до словечка в памяти. Как там пелось? «Я уеду в утро голубое и, быть может, больше не вернусь». И еще: «Потеряю там свою кубанку с молодой кудрявой головой...» У Петра Пушкарского так волос кудрявился!..

Ушел эшелон, добралась до дому, теперь поплакать бы, а слез нет. Только за что ни возьмется, все из рук валится...

— Какой, Петя, ты мне завет дал? «Расти детей, береги...» Только и нам, женщинам, тоже выпала своя война. Надо было столько вытерпеть: и в совхозе работать, и дома быть за мужика и за бабу, и досыта не поесть, и досветла не доспать. Нынче зимы какие-то теплые стоят, а тогда мы так мерзли: на работе настынешся, дома не отогреешься. Лягу с мальчишками, с одного бока Вовка, с другого Борька, они прижмутся, спят, а я не усну, пока, Петя, обо всем с тобой не переговорю. А если от тебя письмо придет, я голос твой слушаю, будто ты мне его тихо так наговариваешь. А то ждешь-ждешь «треугольничек» с фронта, и внутри ровно струна натянута...

Пушкарский знал, как неопытна в житейских деревенских заботах молодая, хрупкая его жена, как нелегко сходится из-за своей застенчивости с людьми. Девятнадцать месяцев почта приносила ей не просто письма — такую нужную моральную поддержку.

— Как мы ждали писем! Вроде только тем и жили — от весточки до весточки. Работаешь, куда пошлют: кто в поле, кто на ферме, кто лес возит, кто на току. Уставали так, что только б до дому дойти. А кому письмо пришло, к той все и сходятся. По кругу читаем — никаких секретов. Ежели с передовой — помолчим, ежели из госпиталя — подбодрим, ну, а где скорбная весть — вместе и горюем. Я твое письмо как получу, сразу помечаю: получила во вторник или четверг, что было в тот день — сено ли косили, Борька ли болел... Думала, вот ты придешь, и мы вместе дни, что порознь прожили, перелистаем. Теперь вот листаю одна...

«Руфа, я получил от тебя семь писем, в том числе сегодня три. Ты, милочка, извини, что долго не писал. С 22 марта по сей день нахожусь в ожесточенных боях, все время на передовой... Дней пять назад видел Гусева, он воюет вместе с Мамонтовым и Коровиным. А где Жирнов с пятой фермы — не знаю, по-видимому, погиб или ранен. А Кулешов, зоотехник, убит 23 марта пулей в грудь. Я пока жив. Уже привык к авиации, пулям и минометам, выносим с поля боя раненых — назначен командиром санитарного взвода. Вообще наши сибиряки не знают страха, дерутся героически... Ты спрашиваешь, как быть с телкой? Мой совет — держи и дождись от нее коровы. Постарайся посеять огород, на мое скорое возвращение не надейся. Война...»

«Постарайся написать, как живет наш совхоз. С какими показателями вышел по окоту. И вообще, как обстоят дела с овцами, какие виды на урожай, как растут травы. Привет всем чабанам, кого увидишь».

«Ты постарайся купить шерсти на валенки. Вовочке посылаю цветочек. Вчера, милочек, прочитал в «Правде» о присуждении переходящих Красных знамен лучшим совхозам. Мне стало обидно, что наш совхоз обошли Черлакский и Марьяновский...»

«Завтра утром идем в бой. Он будет трудным. Но, моя родная, ты знай, что я буду достойным сыном Родины. Я не хочу смерти, но ты пойми, что на войне не могут быть только счастливые случаи. Я думал сегодня о многом: о нашей любви, о наших детях, о наших матерях... Человечество еще не знало такой жестокой, такой ужасной войны. Два дня назад схоронили моего лучшего друга. Моя дорогая, не верь никому, что на войне умирать легко. И я тоже не хочу умирать, но, если моя смерть приблизит хоть на одно мгновение так нужную нам победу, я отдам свою жизнь за тебя, за сыновей, за многострадальную Отчизну. Ты расскажи детям, что их отец пошел на это сознательно, и пусть они не скорбят, а хранят мир каждым шагом своей жизни...»

«Я, возможно, буду писать редко, это письмо и то не знаю, когда смогу отправить. Ребят жалей, особо не серчай. Ты большую мою карточку постарайся поместить в рамку за стекло, и чтобы они меня не забывали...»

В январе сорок третьего пришло последнее письмо...

— Грустное оно было. Ты, Петя, хотел меня ободрить, а я читала и плакала, будто прощаешься со мной. И как что случилось — только и жду почтальонку. Она руками разведет, мол, нету, Руфина, тебе весточки, а я, веришь-нет, по всей деревне за ней следом иду, а вдруг конвертик для меня на дне сумки лежит... Потом известие пришло: так и так, пропал без вести. Люди добрые, как без вести? Ведь он же по земле ходил, рядом с кем-то в атаку шел, у него были друзья, — куда же канул муж мой дорогой? Ни следа, ни памятки. Разве так бывает? Он же не песчинка — человек! Я ждала, Петя, что все прояснится. Не смирялась. Сыночкам карточки твои показывала, письма твои читала...

В мае сорок третьего командир роты Парфенов прислал письмецо, что видел младшего политрука Петра Михайловича Пушкарского в бою за деревню Синявино, за высоту 43,3. Ранило его тяжело в живот. Отправляли в медсанбат без сознания. Обещал Парфенов найти, где он, да, видать, и сам голову сложил.

Вот мы говорим, что у каждого ветерана войны свои высоты — с именами и безымянные. А у вдов солдатских только ли та безмерная ноша, что вынесли они в тылу в годину испытаний? Тогда, ответьте, почему у Руфины Васильевны хранятся газетные вырезки, в которых упоминается высота 43,3? Та самая, которую удерживали, брали земляки наши из Тосненской дивизии? Уже много лет спустя отнесла она письмо Парфенова в военкомат, вдруг ниточка найдется, где и как искать, да не связался узелочек. Так и остался для вдовы ориентиром памяти клочок земли с пометкой высоты 43,3. Да будь в тех краях (а она искала) на братской могиле имя ее мужа, она бы давным давно съездила к нему с поклоном.

— Про слезы мои стены знают. Беду напоказ не носят... Вот я сейчас, Петя, накрою стол той скатеркой, помнишь, что ты из Москвы привез? Она целая, я ее штопаю. Достану из комода полотенце, у него только каемочка отцвела. Платье надену твое любимое. Позову соседку. Или побуду с тобой одна. Молчишь... Порушь эту немую тишь, ведь я — жена тебе. Ты молодой на портрете остался, а я-то, гляди, совсем постарела. Голова стала белою. Наказ я выполнила — сыновей вырастила. Боря на тебя похож — глаза такие же голубые. Институты окончили, внуки у тебя уже большие, Петя. Костюм твой довоенный долго в шкафу висел, на выпускной Вовке из него перешивала. А ты не откликаешься, соколик мой, и земля молчит, будто не слышит, как я читаю письма твои, разговор с тобой веду. Прости меня за слезы мои. Мой милый, если б не было войны!..

...Вот такая история. В тот день, когда мы вели разговор с Руфиной Васильевной, на столе стояла еще и третья чашка — Петра Михайловича. И в этом святом ритуале ожидания была не привычка, а горькая и неутихающая тоска солдатской вдовы, каких в каждом селе вон сколько! У других и писем таких нет, и портретов, а у иных и детей не народилось.

На одном из вечеров в Доме культуры совхоза читали вслух со сцены письма Петра Михайловича, и девушка, которая держала их в руках, была такая же тоненькая и темноволосая, как Руфина Васильевна в молодости, и голос ее дрожал от подступавших слез. В зале плакали все. Когда девушка спустилась в зал, чтобы вручить Пушкарской подарок — отрез на платье, она опустилась на колени перед седоволосой маленькой женщиной в черном одеянии, и зал встал. Чтобы отдать дань уважения, благодарности не только погибшему односельчанину, Петру Михайловичу Пушкарскому, не только его жене, так хранившей память о нем, но и всем вдовам... Всем женщинам, которые и после войны работали за двоих, растили детей. И спроси их сейчас, о чем болит душа, один ответ услышим мы: «Только бы не было войны, чтобы не было больше никогда солдатских вдов!»

***


Для блага людей

Главный закон нашей жизни — забота о человеке. Все с этой задачи определяется, делается и объясняется. И даже тогда когда страна не могла досыта накормить, когда трудно выходила из беды, из разрухи, залечивала раны войны, призывая всех самоотверженно трудиться, не обещая ни особых благ, ни достатка в ближайшем времени, но — обязательно впереди. С такой верой жили. И не случайно ветераны госплемзавода, которые столько пережили, испытали, столько труда вложили в общенародное дело, с некоторым удивлением воспринимают сегодняшний уровень жизни, наивно выражая свое отношение: «Как в сказке».

Как в сказке... Но разве в их воспоминаниях, рассказах — сказка? Такая мера труда, что, наверное, нет таких слов, чтобы назвать ей истинную цену. Впрочем, цена очевидна и без слов: все, что сегодня есть в «Москаленском», чем гордится коллектив госплемзавода, это было смыслом жизни не одного поколения.

Улучшение условий труда, рост производительности труда, регламентация рабочего дня, повышение заработной платы — один узел вопросов. Но забота о звездинцах включает в себя также бесплатное содержание детей в интернатах, материальную помощь инвалидам Великой Отечественной войны и ветеранам труда, пособия для демобилизованных воинов, бесплатные путевки в санатории и дома отдыха, организация горячего питания на рабочих участках, на всех овцеводческих комплексах — разве мало? Только за годы одиннадцатой пятилетки на социальные нужды трудящихся израсходовано 3,5 миллиона рублей.

От землянок к насыпным домикам, от домов, крытых тесом, шифером, к двухквартирным особнякам, построенным хозспособом, от стандартных типовых коробок к индивидуальным проектам — так строилось Звездино, которое сегодня являет собой пример современного благоустроенного сибирского села. А если точнее, то начало большой работы по обновлению и облагораживанию его облика на качественно новом уровне, по иным масштабам, которые может позволить себе хозяйство рентабельное, уверенное в завтрашнем дне.

К искренней радости многих сельских жителей, покидавших деревни, приходившие в запустение, сейчас другой поворот жизни — к омоложению деревни. Среди множества факторов, обеспечивших фундамент для такого социального и экономического курса, в числе важнейших, конечно, надо назвать именно улучшение жилищных и культурно-бытовых условий. Дом культуры, асфальтированные улицы, красивая площадь, озеленение, цветники, больница, столовая, детский комбинат, музыкальная школа, спортивный комплекс, новая школа — можно этот список и далее продолжать. Только в одиннадцатой пятилетке построены 154 квартиры — вот сколько новоселий. Причем квартиры с отоплением, водопроводом, с надворными постройками, украшенные местными умельцами из своей же строительной бригады.

Но жизнь есть жизнь. Решая одни проблемы, она создает новые, и этот круг, наверное, извечен. И со всеми вопросами люди идут к директору госплемзавода, в профком — к Владимиру Васильевичу Филину. И их порой столько, что даже энергичный, крутящийся как белка в колесе Филин, хватается за голову.

 

Детский сад в Звездино

— Это нормальное явление. К кому идти людям? Туда, где их выслушают, объяснят, что к чему, посоветуют, конкретно помогут. Иной раз в работе человек настойчивый, уверенный в себе, и характер у него, и деловая хватка, а перед житейскими бытовыми проблемами пасует, теряется. Вот мы вместе их и разбираем, советуем.

Какие же вопросы ведут в профком? Жилье — кому-то улучшить квартиру, расширить, кому-то нужны материалы, чтобы сарайчик построить, гараж. Лето подходит — на повестке дня сено, к осени — комбикорма. Отказов практически не бывает, если, конечно, все по совести. Надо детишек возить в интернат, а в конце недели развести по домам? Надо. Возим! Нужно поправить здоровье, отдохнуть? Конечно. Нам положено всего 18 плановых путевок, а мы даем возможность лечебного и организованного отдыха в пять раз больше. Деревенские люди не привычны ни к ритму городской жизни, ни к очередям. И мы их, наверное, немного набаловали заботой — и проводим с билетом, с путевкой (вот уже лет десять как бесплатной, за счет хозяйства.) И встретим. Между прочим, мне видится в этом не столько экономический, сколько моральный фактор. Что бы там ни говорили о том, что сейчас у каждого трудолюбивого рабочего и на сберкнижке, и в кубышке, а человеку приятно, когда о нем помнят, уважение оказывают. Потом с ним можно любые серьезные проблемы решать, благодарное чувство всегда ответно благодарностью.

А что? Верно говорит Владимир Васильевич. Об ответной благодарности. О том, что сплоченные разными нитями взаимоотношений, люди дорожат своим коллективом. Не дорожили бы, кто бы их удержал в наш век, когда уехать можно на все четыре стороны, были бы при тебе руки да голова на плечах. Когда появился этот печальный термин — «неперспективная деревня», когда о таких деревнях перестали заботиться, те и устояли, у кого корни крепче. Но что теперь обсуждать ошибки? Надо их выправлять.

— Мы тоже мечтали, что Звездино станет этаким агрогородом. Тогда и стали строить свои «высотки», видя в них быстрое решение жилищной проблемы. Настроим — перевезем людей с ферм, и будут они на работу ездить в автобусах утром, а вечером возвращаться. Как в городе — на смену и со смены. Огороды ни к чему. Хочешь поросенка держать да курей десяток — построим сараи за жилзоной. Что мы не в состоянии обеспечить продуктами сельского хозяйства своих? Оказалось, что все это только видимость решения проблемы, народ, как всегда, оказался и дальновиднее, и мудрее. А миллионы истрачены на эти дома, которые, так мне кажется, останутся не то чтобы пустыми — временным жильем. И вот мы сейчас не прекращаем перестройки Звездино, но несколько все же поумерили пыл. Потому что нечестно, если на центральной усадьбе асфальт, а на отделениях шагу не шагнешь — в грязь зарюхаешься. Уже вроде неудобно, стыдно: чуть дождик крапнет — в болотных сапогах ходить. Нужны дороги, чтобы людей не мучить и технику не гробить. Вот тянем сейчас от третьей до четвертой фермы, и так намерены дальше — все наши деревни свяжем хорошими дорогами.

Слова председателя профкома понять можно. Почему потребовалась позарез дорога на третью и на четвертую фермы? Да потому, что они сейчас овценасыщенные, здесь держит людей важное дело, и надо, думая о выполнении государственных напряженных заданий, обеспечить для них все необходимые условия. Построили два больших клуба на пятой и третьей фермах, детские сады на четвертой и пятой, реконструируются школы, чтобы не отдавать шестилеток в интернаты — пусть подольше будут с родителями. Оказалось, что нельзя больше откладывать строительство водопровода.

— Конечно, на готовенькое всякий рад прийти. И иждивенчество появилось, не будем скрывать. Раньше у нас просили материалы, сами строились, а сейчас мы даже агитируем — нате, стройтесь, можете сами работать в строительной бригаде, но это трудно дается. Ждут, когда завод построит... Тем более, что надежда в общем-то есть.

Известно, что люди лучше работают на тех участках, где больше порядка, где мы сделали все, что возможно, и для труда и для отдыха. И для соревнования. Мы придаем большое значение трудовому соперничеству. Разве не радость для всего коллектива, что в прошедшую трудную жатву по лесостепной зоне лучшим семейным экипажем оказалось звено, возглавляемое Виктором Александровичем Вайцем. Два сына и зять работали вместе с ним, и о каждом можно сказать самые добрые слова. А как работает Виктор Александрович — разговор отдельный. Беззаветный труженик, скромный человек, но когда вопрос идет о его работе, он предпочитает не слова, а дела. Невысокий, щуплый, откуда только сила берется, ведь в страду сутками пропадает в поле, спит два-три часа, и много лет трудовая слава с ним дружит. Вот с кого брать пример молодым. Сыновья решили — будем рядом. Комбайнер Владимир Вайц стал коммунистом... Таких примеров у нас немало.

Конечно, когда массовый окот, когда жатва, разрабатывается система материального стимулирования. Но разве менее важны стимулы моральные? Есть арсенал простой, но тоже эффективный — доброе слово, шутка, поддержка. И нужно вовремя звездочку на комбайне нарисовать, что тоже свой смысл имеет, но еще при этом важно решить все вопросы, чтобы устранить поломки, привезти в поле горячий обед...

Жатва — дело святое. Мне довелось один раз видеть, как поднимали на центральной усадьбе флаг трудовой славы — тогда лидировал в районном соревновании комбайнеров Николай Степанович Петрушенко. Люди воспринимали алый флажок на мачте — как символ победы в битве за хлеб.

— На всю жизнь мое любимое лакомство — горячий хлеб и холодное молоко, — продолжает Владимир Васильевич. — И самое впечатляющее зрелище — жатва, зерно, льющееся из бункера в кузова машин. И самая большая радость, когда хлеб убран, как говорится, вовремя и без потерь. Мне пришлось как-то недавно проводить в школе урок о хлебе. Смотрю на ребятишек, плоть от плоти земли нашей, хлеборобов, землепашцев, а у них отношение к тому, о чем я говорю, незаинтересованное, мол, подумаешь, о чем разговор — о хлебе, который всегда на столе. И, знаете, о чем я подумал? Не только о том, что вот растет поколение, у которого отношение к нему обыкновенное, не такое трепетное, как у нас, у наших матерей, научивших ценить это главное в жизни богатство, но и о том, что мы виноваты перед ребятами.

Недавно писатель Иван Васильев, озабоченно пишущий о проблемах деревни, с болью выступил в статье о том, что села наши, благоустраиваясь, молодея, привлекательны только в центре, но стоит шаг в сторону шагнуть, как столкнешься с такими картинами, от созерцания которых становится стыдно...

— Ну, за Звездино нам не стыдно, хотя и здесь работы хватит надолго. А на отделениях... Я понимаю и разделяю тревогу писателя. Привыкнуть к беспорядку, к грязи, к неудобствам можно, но как заставить сельского жителя украшать свой участок, свой палисадник, двор, улицу? Один директор совхоза придумал выход, когда все его приказы остались на бумаге, а на улицах свиньи, телята, непиленые дрова, неубранный уголь, небеленые штакетники... Он выписал наряды нескольким рабочим, чтобы они навели порядок у тех, кто не подчинялся правилам общественного порядка, причем с оплатой их труда за счет горе-хозяев. Им, конечно, такая постановка вопросов не понравилась, и они сами навели порядок. Наверное, и нам может такой опыт пригодиться. Деревни у нас в живописных местах, зеленые, но о красоте надо думать. И вообще надо думать не только о производстве мяса, шерсти, молока, племенных овец. Пекарня, рыбное хозяйство, пасека — до этого много лет руки не доходили, а сейчас настал срок претворить эти проекты в жизнь. Это и средств потребует, и специалистов. Но если это выгодно, если принесет и пользу, и радость людям — надо делать! Вот сейчас мы намерены иметь свой кирпичный завод.


Ребячьи забавы

Наши строительные планы растут, а материалов не хватает, особенно кирпича. И все, что сейчас я называю, в конечном результате — для блага людей. Конечно, это программа не одного пятилетия, но когда видишь перспективы, они подбадривают. Надо мечтать! Мы уже не раз доказали, что мечты вчерашнего дня — реальность сегодняшнего, мечты сегодняшнего — реальность ближайших лет.

Рассказ Валентины Кузьминичны Бабенко можно расценивать как своеобразный документ.

— Мой участок работы вроде неприметный. Ну, подумаешь, почта. Но тоже можно привести интересные примеры. Я в почтальонах с тридцать пятого года, так что выпало мне и похоронки горькие носить по деревням, и письма солдатские, фронтовые. Тяжелее того груза ничего, наверное, и не было. Ненастье, буран, дождь, а ты чаще пешком, повезет — на попутной подводе доставляешь почту, иной раз полную сумку, а иногда на донышке. Подходишь к дому, а тебя уже встречают. Молча, с таким ожиданием, что и в глаза женщинам смотреть больно. Я и приноравливалась похоронки носить туда, где народ: в поле, на ферму, на ток. На миру горе не легче, но все ж человек не один. Посылок почти что не было. Мы, конечно, в тылу собирали, кто что мог послать, но отправляли гуртом, все сразу — кто носки свяжет, кто папиросы выменяет. А с фронта какие посылки, это уже к концу войны иногда кто присылал. После победы на почте работы прибавилось, стали уже и посылки, и переводы денежные посылать, но какие — по 10 — 20 рублей 15 — 20 переводов в месяц. А сейчас: 200 — 300 переводов в месяц оформляем, да телеграмм до ста пятидесяти, ну, а посылки, письма уже и не считаем.

Эти примеры говорю Филину.

— Теперь заработки позволяют, — дополняет он. — У механизаторов, чабанов, водителей они за триста рублей выходят. И в будни люди стали одеваться добротно, а уж на празднике глянешь, и душа радуется. В любой дом войдешь — телевизор, холодильник, ковры, мебель полированная, обстановка, как в городских квартирах, не хуже. Мотоциклы только давай, и легковых машин много. Села газифицированы. Уровень жизни сельского труженика поднялся высоко. Плохо живет только тот, кто не дорожит ни своим именем, ни семьей, кто пристрастился к бутылке. Меры, которые сейчас принимаются повсеместно по борьбе с алкоголизмом, уже сказываются и у нас. Конечно, сразу этот нарыв ликвидировать трудно, но иначе нельзя, если мы хотим и дисциплину укреплять, и добиваться высоких результатов в работе. Большие надежды возлагаем на бригадный подряд. В чабанстве хозрасчетные бригады уже себя и показали, и оправдали. На уборке урожая очень хорошо трудятся семейные экипажи, особенно если во главе бригада или экипажа коммунисты, знатные хлеборобы. В таком коллективе и порядок, и дисциплина, и уже трактор в борозде не бросишь, за выпивкой не побежишь, потому что не Мубаракшин, не парторг спросят, а свои же товарищи, односельчане.

В деревне легче потерять авторитет, чем в городе. В селе жизнь на виду, и все знают — золотые у тебя руки или ленивый ты человек. Сейчас ставка у нас только на хозрасчет, это и соревнование подняло на новый виток, мы чувствуем прилив сил, настроение лучше. Да вот только перед нашей беседой в моем кабинете дым стоял коромыслом — спорили, как лучше организовать подряд на севе. Бригадиры одно, управляющие фермами другое, вырабатываем коллективный опыт. Потому что готовых рецептов нет, а чужой опыт — его надо обдумать.

Сейчас нас, звездинцев, вроде на щит подняли — первый культурно-спортивный комплекс в области! Проблема давно назрела, и уже в разных республиках, например, в Белоруссии, в Свердловской области появились в этом деле свои первые ласточки. Что самое важное здесь: поднять общий уровень культуры на новую ступеньку. Кинофильмы показать, раз в неделю танцы организовать, на концерт заезжих артистов пригласить, концерт свой к красным датам приготовить — это мало. Такая работа уже дала свои «результаты»: люди стали покупать телевизоры и сидеть дома, разве что молодые на танцы прибегут. И породила иждивенчество: приготовьте мероприятие — мы придем. А клуб без кадров, без средств, работа на энтузиазме. Нет, здесь тоже нужен свой хозрасчет, и мы на него пошли, считая, что наши немалые затраты окупятся. Общение, культурный досуг, участие в кружках художественной самодеятельности сплачивает людей иной, духовной связью, которая всегда и надежна и крепка. Но достигли ли мы той цели, которую ставили? Пока нет. И даже более того: именно сейчас испытываем гораздо более острое чувство неудовлетворения, чем в начале пути. Потому что знаем, что не получилось, что нужно для хорошей работы КСК. Но на наших ошибках можно учиться. Надеемся на генподрядчиков, которые пока медленно строят, на областное управление культуры, которое пришлет кадры. Но, как в народе говорят: на бога надейся, да сам не плошай. Так и здесь. Надеяться надо больше на самих себя. На строительство хозяйственным способом, в том числе и учреждений культуры. На подготовку своих кадров — для себя. А эти проблемы требуют времени. Но то, что уже сделано, многому научило. И что самое важное: в Дом культуры люди стали приходить не только в кино, охотно отзываются на любое приглашение, на добрую инициативу, на наших праздниках даже тесно в зале. И что еще важно: на отделениях оживилась работа, хотя здесь ее непочатый край. Я сам уважаю художественное народное творчество. Встреча с людьми одаренными, влюбленными в пение, музыку, с теми, кто умеет своими руками что-то красивое делать и других радовать мастерством, это такие дает импульсы для души!

Знал председатель профкома — кого в пример привести. Я и сама давно испытываю симпатию к этому семейному дуэту. Нет, вместе они поют дома, с друзьями, а на репетиции ходят оба в хор. Голоса замечательные, артистизм, обаяние редкое, природное. Но вот что важно. Увлеченность пением сплотила семью, помогает в жизни. Творческому человеку всегда как бы новые горизонты открываются. Сначала Зоя Дмитриевна дала возможность учиться мужу, взяв бремя нелегких домашних забот на себя. И теперь Владимир Сергеевич Бирюков — главный агроном госплемзавода. Он получил диплом сельскохозяйственного института, а

Зоя Дмитриевна пошла заочно учиться в педагогический. Дочка Таня окончила тоже педагогический. Все дети Бирюковых — участники мероприятий культурноспортивного комплекса, дочь — в художественной самодеятельности, сыновья — в хоккейной команде. У семьи столько общих интересов, некогда скучать, потому что время спрессовано работой, репетициями, тренировками. А началось все с пения...

Для блага людей... Как много труда, заботы, целеустремленной хозяйственной политики стоит за этими привычными словами. И люди понимают, что они сами создают эти блага, что они с неба манной небесной не прольются. Трудности перестройки ложатся на их плечи. Будущее зависит только от них.

И у каждого своя забота.

У Надежды Кузьминичны Калашниковой — чтобы стало Звездино селом-садом, чтобы школа утопала в зелени, чтобы ребятишки привыкали создавать красоту с детства.

У Владимира Сергеевича Бирюкова — снова посевная, снова жатва, и, конечно, надежды на хороший урожай.

У Василия Моисеевича Зинченко — чтобы с честью носить звание Героя Социалистического Труда.

У доярки Тамары Андреевны Фудашкиной — четырехтысячные надои молока от каждой коровы.

У фронтовика, ветерана Михаила Прокопьевича Глыжева — чтобы внуки выросли трудолюбивыми да счастливыми.

У Владимира Васильевича Филина — чтобы людям жилось по добрым законам дружбы, уважения, взаимной заботы.

У Петра Михайловича Мубаракшина — чтобы стал еще крепче госплемзавод, счастливее люди...

***


Надежда и опора

Трудовой коллектив госплемзавода — это более тысячи работающих. Много лет он уже стабильный, пополняется за счет своей же молодежи, которая уже не спешит отрываться от дома, чтобы устроить судьбу. Конечно, каждый юноша и каждая девушка выбирают профессию по душе, но большинство возвращаются после учебы домой. Такой поворот в один год не свершится, какими бы щедрыми ни были обещания руководства. Посулы — они, как легкий ветерок, а реальная жизнь — она и есть реальная, когда все созидается только трудом, только из расчета конкретных прибылей, а они из государственного кармана рекой не текут.

Конечно, молодежь — народ нетерпеливый. Им все подавай, как в городе, как в кино, которое теперь не только в Доме культуры, но и в каждом доме, на голубом экране, чтобы и асфальт, и двухсменка на ферме, и самовар в красном уголке, и хоккейная коробка, и дискотека в клубе, и танцы только с ВИА... И ведь не скажешь, мол, чего захотели, вот мы в наше время... Потому что у каждого поколения время свое, и надо строить жизнь в соответствии с ним. Сегодня гармонь на свадьбе — куда ни шло, а если концерт или праздник — требуется трио баянистов, костюмы для участников самодеятельности или форма для спортивных команд — не хуже, чем у соседей, а если работать, то лучше на новой технике. И что важно отметить, все это стало возможным.

В своей кадровой политике дирекция, партком ориентируются на молодежь, чтобы было кому передать эстафету дела, традиции хозяйства, землю, которой всегда будут нужны заботливые и трудолюбивые хозяева. Только с высшим образованием сейчас здесь 33 специалиста. Механизаторами, водителями хозяйство укомплектовано полностью и даже имеет резерв. И на фермах на смену старым дояркам приходят молодые, а в чабанстве они уже сегодня задают тон в соревновании, обгоняя знатных мастеров.

Гордость госплемзавода — это тридцать рабочих династий, доказательство делом, а не словами преемственности поколений, традиций, та самая надежность, которой прочнее нет. Однажды экономисты подсчитали (хотя цифры, названные ими, наверняка меньше) результаты труда братьев Зинченко, и получилось, что они дали государству более 3500 центнеров шерсти, вырастили около 60 тысяч ягнят. Вот это — работа! Тяжелая, беспокойная — настоящая. Тот, кто за легким заработком настраивается, кто за мамой-папой хочет молодость провести, в чабанство не шел и не пойдет. И, если честно признаться, много лет в этой главной для племзавода отрасли опора была только на кадровых рабочих, на самых безотказных и совестливых людей, которые понимали, что если надо, значит надо.

Сложность этой проблемы еще и в том, что овцеводческие фермы не на центральной усадьбе, а «привязаны» к отделениям, где блага, на которые делает упор молодежь, еще большей частью в планах, в самом начале, и надо быть истинно деревенским человеком, чтобы не соблазниться на городскую жизнь, не променять на городские удобства то, к чему привык с детства, с чем сроднилась душа, — с березовой рощей, с вольным простором полей, с людьми, на глазах у которых рос.


Одна из лучших доярок госплемзавода и района Тамара Андреевна Фудашкина

Желание молодых жить самостоятельно и основательно свойственно и современной деревне, тем более, что в городе сейчас получить квартиру стало сложнее. Здесь и детский сад есть, и музыкальная школа рядом, и спорткомплекс, и игровой городок, и новый фильм три-четыре раза в неделю, и телевидение, и все прочие блага жизни.

...Тамара Андреевна Фудашкина очень переживала, когда ее дочь Анна сказала категорично: «Меня в деревне не удержишь. Что я на ферму пойду? Ты всю жизнь в навозе да в земле, чуть свет вставай, грязь s непогоду меси, пока до фермы доберешься... Клуб старый, асфальт и не предвидится, ну прямо край света».

— И что я ей скажу? Я и правда на ферму в пятнадцать лет пришла. Отца и мать похоронила, надо было самой о себе заботиться. Да так уже четвертый десяток на одном месте. Один раз что-то вроде устала, ушла в телятницы, там и полегче было, а вышло — без своих буренок не могу. Все мне кажется, что кто другой — не такой болимый за работу — мою группу примет. Вернулась...

А у Анны и на это свой резон:

— Да тебя от коров никуда не уведешь. Пойдешь в лес по ягоды, по грибы, а оказываемся около твоих коров. Какой-то круг заколдованный. И чтобы я так жила?..

Говорливая, любящая шутку, Тамара Андреевна запальчивого тона дочери не принимала, а все свою линию вела.

— И вправду, как заговоренная. Нарочно в другую сторону подальше уйду, кружу--кружу по колкам: «Здравствуйте, мои голубоньки!» Тут они... А я и рада.

Анна тоже свою линию гнула — в город. Поступила в профтехучилище, домой наезжает — гостья... Конечно, дивчина она видная да пригожая, может, и правильно все решила, ну, не сошелся же свет клином на ферме да на профессии доярки. Но вот работают же, и хорошо работают девчата: Ира Галяткина, Люда Чечеткина, Наташа Шалашова — и у матерей их на душе спокойно — дочки рядом. И хоть не одна в доме, Витек в помощниках, а без Анны тоскует. Да иногда вроде и неловко, мол, сама в передовых, а своего дела дочери не сумела передать.

Но однажды Анна с группой из училища поехала в Москву, и была у них экскурсия на ВДНХ. Ведет экскурсовод девчат по павильону, рассказывает, а Анна вдруг видит — перед ними портрет матери. Не ожидала, и вскрикнула: «Ой, мамка моя!» И так домой захотелось. Приехала, все прибрала, самовар поставила, чтоб к мамкиному приходу горячий был, да не выдержала — побежала встречать на ферму.

— У меня характер самолюбивый, говорит Тамара Андреевна, — я в последних ходить не люблю. Лучше борщ не сварю, но чтоб на ферме — полный порядок. Да и нельзя мне отставать. Скажут, Фудашкина в Москву три раза ездила, ордена имеет — орден Ленина, «Знак Почета», медали — и вдруг отступилась, я же столько лет шла на четырехтысячный рубеж, один раз уже взяла от коровы по 3989 килограммов, чуть не дотянула... И мне хотелось, чтобы Анна мое самолюбие поддержала.

И Анна вернулась, пошла на ферму, опыта набирается, потому что ей тоже негоже в последних ходить, чтобы ни материнский, ни свой авторитет не ронять... Что ни говори, а Тамара Андреевна в числе лучших доярок не только на ферме, в племзаводе, но и в районе. А на родной земле, да в своем доме жизнь теплее...

Разве только для Анны?

— Мне нравится, — говорит секретарь комсомольской организации госплемзавода Алексей Литвиненко, —

что молодые вливаются в трудовой коллектив. Судите сами: в автогараже почти одни комсомольцы — и на «газиках», и на КамАЗах. Многие парни профессию водителя в армии приобретают, приезжают домой — и за баранку. Желание их работать, втянуться в рабочий ритм руководство поддерживает, машины старается дать поновее.

В стройцехе большинство опять молодежь. Потому что стало интересно работать, видна перспектива — не только отдельные дома, а новые улицы, и одна из них — Молодежная, название соответствующее, на ней молодые семьи новоселья справляют. И строим не лишь бы ключ новоселам отдать, а там пусть они свое жилье до ума доводят, а так, чтобы спасибо сказали. Тут и резьба, и деревянный декор, потребовались и красота, и фантазия, и мастерство. Часто в хозяйствах, которые ведут большое строительство хозяйственным способом, рассчитывают не на свои рабочие руки, а на наемные бригады. А у нас расчет на молодых — им жить, им и строить. А когда комсомольская организация не пятьдесят человек, да и работают ребята на совесть, у них и общественная работа ладится, и с любым вопросом можно прийти — посоветоваться, сделать.

Как-то получилось, что в чабанстве молодые не работали. Если кто-то и задерживался, то рвения особого не проявлял. А смена нужна в любом деле. И тут что важно? Переломить не то чтобы предубежденность, а инерцию, которая очень живуча не столько у молодых, сколько у родителей, дескать, если мы трудное дело делаем, то детям своим такого не желаем. Немало потребовалось общих усилий, чтобы сломать психологический барьер. Сейчас у нас в животноводстве шесть комсомольско-молодежных коллективов. Вот я, агроном, приехал с женой, агрохимиком, после института и приятно встречаться с одноклассниками.

Конечно, секретарь комсомольской организации прав. Но здесь сыграло свою роль и то обстоятельство, что за последние годы возросли заработки в животноводстве. Молодой семье даже на первых порах надо немало. Особенно, если дети рождаются — один, другой. Жена какое-то время не работает, вся надежда на мужа, на его зарплату. И если она хорошая, считайте, что фундамент уже есть, а гнездо, которое сам оборудуешь, обживешь, уже не бросишь.

Что интересно заметить: в анкетах старшеклассников никто свое будущее с животноводством не связывает, вроде как стесняется. Но такое же практически невозможно, чтобы все были только инженерами, врачами, юристами, космонавтами. А земля, по которой ходят, которая вокруг на все четыре стороны, — чья? И профориентация должна быть ближе к реальности, а не витать в облаках. Конечно, если у кого горячая мечта, у кого дар природный сочинять музыку, быть космонавтом — дерзайте, но как легко сломать судьбу в самом начале неверным выбором.

Может быть, потому так внимателен был к становлению характера сына Николай Григорьевич Волосников, и сын остался рядом с ним. Почему такие видные парни, как Михаил, Николай и Сергей Жирновы, решили работать в животноводстве, в чабанстве? И как работать! Михаил Жирнов взялся за дело так, что ему доверили бригадирство хозрасчетной бригады. И когда мы привычно говорим о том, что завоевывать и беречь честь нужно смолоду, то вполне можно сослаться на пример Михаила Жирнова, награжденного орденом Трудовой Славы III степени, участника XII Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве. Человеку нужна в жизни первая удача — для уверенности в себе. У него она есть. Вот на таких, как Михаил, и делают ставку комсомольская организация, партком и директор.

Молодым нужна поддержка. Это понимает управляющий третьей фермы Иосиф Селиверстович Коршун. Недавно о нем с теплотой писали в районной газете. Есть такие люди, которые стараются не для своего авторитета, а для людей. Потом оказывается, что именно эта забота, каждодневная, неприметная, и создает авторитет руководителю. Создал же Коршун у себя такую заинтересованную атмосферу в коллективе, такую сплоченность, что у него много молодежи. И лидеры появились здесь, побеждающие опытных чабанов — Владимир и Николай Подгорбунские. Минувшей весной Владимир, можно сказать, рекорда добился — получил по 129 ягнят от каждых 100 овец, обогнал и Голыша, и Зинченко. И такая победа временным людям не по плечу, только своим, которые во всем хотят быть людьми надежными. Семейное воспитание — такая вот надежность...

Владимир Подгорбунский — комсорг фермы. У него свой стиль работы и в общественных делах. Спортивный парень, он и в футбол играет, и в волейбол, он и в художественной самодеятельности участвует, а за ним и другие тянутся.

— В комсомольской организации всего 240 комсомольцев, — говорит Литвиненко, — это немало, но ведь не все в одном кулаке, чтобы раз — собраться на вечер, на соревнования. Между отделениями вон какие расстояния. Даже если быть в курсе дел своих соперников, недолго свести соревнование к формализму. Конечно, мешает разобщенность. Но вот благоустроим села, дороги сделаем... А пока надо думать о том, чтобы не только работой жила молодежь. И здесь нам нельзя без самых тесных контактов с культурно-спортивным комплексом. Репетиции, вечера, концерты по кольцевому графику — есть, но мало, редко. Молодежные вечера не только же в Звездино проводить! На центральной усадьбе сейчас уровень культурной жизни выше, чем на отделениях, но время требует качественного рывка и на отделениях. Когда мы проводим заводские мероприятия, ощущаем дух коллективизма, а потом разъезжаемся по своим точкам, и комсомольская жизнь затихает до очередного всплеска. Наверное, нужны какие-то новые формы работы с сельской молодежью — спорт, сфера досуга, субботники на народных стройках — того же клуба... В школе в активистах кто? Девчонки. А во взрослой жизни приходится к общественной работе приобщать парней, но они уже привыкли отсиживаться, отмалчиваться. Как секретарь комсомольской организации я сейчас это остро ощущаю...

 

Алексей Литвиненко стал секретарем после Федора Гейзлера, который по складу характера — заводила, артист, он и в хоре, он и в танцевальной группе, он и на праздниках то Емеля, то ярмарочный зазывала, он и на спортплощадке азартен, и все это невольно притягивало к нему молодежь. Правда, может быть, ему как раз не хватало серьезности Литвиненко, такого чувства ответственности, как у Алексея. Но не бывает одинаковых людей, и вожаков тоже. И все же справедливости ради надо сказать, что пока комсомольская организация не стала тем сплоченным и боевым отрядом, каким должна быть сейчас, в трудный период перестройки. Но те социальные предпосылки, которые определены на будущее, — строительство Дома культуры, закрытого спортзала, добротных клубов на отделениях, новых домов для молодых семей, дорог — все должно окупиться еще одним качественным сдвигом в решении проблемы закрепления кадров молодежи на селе, и в трудовой деятельности, и в общественной жизни. Это не слова — программа...

Только так понимает задачи завтрашнего дня педагогический коллектив Звездинской средней школы.

В 1985 году для нее было построено новое красивое здание, белым островом стоящее среди зелени парка, сегодня в ней обучаются 625 учащихся. Говорят, что по внешнему виду школы можно судить о том, как хозяйство заботится о своем завтрашнем дне. О такой, как у звездинцев, можно мечтать. Светлые классы, просторные коридоры, новая мебель, уютная учительская, а главное — кабинетная система. Теперь за счет старого здания расширился интернат, и возможно обучение шестилеток.

Что важно подчеркнуть: более трети педагогов — бывшие стипендиаты госплемзавода, которые вернулись домой. Многие звездинцы работают в школах района — в родной, выпестовавшей их школе, вакантных мест нет. Текучести кадров нет, квартирной проблемы нет. Значит, есть все условия для творческой работы, тем более, что 36 учителей имеют высшее образование.

Лидия Ивановна Иванова:

— Как директор школы я постоянно ощущаю заботу о ребятах — интернат на полном обеспечении госплемзавода. Но мы, конечно, не хотим чувствовать себя иждивенцами, всегда помогаем, когда требуется помощь, — и летом, и в осеннюю страдную пору. Ученическая производственная бригада постоянно занимает призовые места в районном и областном соревновании. Я это говорю для того, чтобы подчеркнуть, какие ребята наши трудолюбивые. Бригада переведена на хозрасчет, так что мы учимся хозяйствовать разумно и экономно на своих участках. У нас есть овощная плантация, зерновой клин, девочки работают на ферме, помогают дояркам, старшеклассники переведены на круглогодичный цикл работы в овцеводстве, не с чужих слов, а на практике знают трудности и радости работы. Профиль нашего хозяйства требует и профильности профориентации — в чабанстве нужны молодые. Нужны механизаторы, строители, нужны хлеборобы.

Мы в долгу перед землей, на которой живем и которая нас поит и кормит, слишком долго нашу педагогическую работу оценивали по количеству выпускников, поступивших в высшие учебные заведения, слишком долго не считались с естественным течением жизни сельчан, которая предполагает уважение к профессии, к делу жизни, а не к диплому. Реформа школы, которая сейчас претворяется в жизнь повсеместно, все расставила на свои места. Не надо бояться справедливых отметок, не надо тянуть за уши тех, кто не хочет учиться в школе, кто намерен раньше получить профессию. Хотя надо сказать, что родители настроены на школу, а не на СПТУ, считая, что у нас больше порядка, строгости, ответственности за ребят. Они по-своему правы. И мы не спешим расставаться с учениками...

На школьном корабле свои капитаны — учителя, и чем больше их опыт, тем надежнее этот корабль идет к цели. Задайте такой вопрос: может ли Звездинская школа быть без Владимира Михайловича Красоткина? Говорят, что незаменимых нет, но без Красоткина — что вы! Молодым физиком приехал он из Ярославского педагогического института и прижился. Наверное, он хороший учитель, если звездинские школьники любят физику и уважают Владимира Михайловича Красоткина. Доброта, скромность, интеллигентность, молодая душа, знание предмета, любовь к своему делу — вот качества, присущие заслуженному учителю школы РСФСР Красоткину.

Река собирается из ручейков. Так и микроклимат школы слагается из тех источников душевного тепла, которые держат на высоте самого учителя, создавая вокруг него особое притяжение ребячьей преданности и любви. Организатор внеклассной работы Валентина

Николаевна Неруш умело направляет работу комитета комсомола. Ее можно даже причислить к главным специалистам хозяйства, потому что свои планы она претворяет в жизнь вместе с ними, привлекая их к содружеству с бригадой, с комсомольцами, рассчитывая на их помощь, когда речь идет о профориентации, о выборе жизненного пути. Можно сказать, что на этом беспокойном месте она нашла себя,

Под заботливым крылом школьной «мамы» — воспитателя Валентины Павловны Здоновой — сто десять ребят. Интернат — это не дом, даже если в нем уютно, сытно, хорошо. Детям всегда не хватает родительской ласки, и только такой человек, как Валентина Павловна, помогает почувствовать себя в интернате, как в домашней обстановке. Она знает о каждом все, к любому характеру у нее свой ключик... Но ведь и опыт работы — девятнадцать лет!

Только четвертый год в школе после окончания института физкультуры работает Сергей Аркадьевич Самойлович. Он учит личным примером. И не случайно школьники стали поклонниками легкой атлетики. Все бегают, расписаны тренировочные маршруты. Школа уже ощущает коэффициент полезного действия одного увлеченного педагога. Да, спорт дисциплинирует. Это важно, особенно от четырнадцати до семнадцати.

Все начинается в детстве, и потому столь ответственна и велика роль школы, особенно сельской. В городе многое в воспитательной работе передоверено другим школам — музыкальным, художественным, спортивным, прекрасным дворцам культуры, где «выбирай себе, дружок», любой кружок. Такого широкого выбора занятий после уроков в селе нет, хотя любой культурно-спортивный комплекс, в том числе и Звездинский, в своей деятельности ориентируется и на школьников, и чтобы их занять полезным делом, приобщить к самодеятельному творчеству, и чтобы иметь резерв для своих коллективов.

Звездинские ребята любят петь, и на смотрах выступают хоры октябрят, пионерский, комсомольский. Зоя Дмитриевна Бирюкова хороший организатор, энтузиаст песни, сама много лет участвует в хоре, поет в ансамбле, в дуэтах. Хоры двухголосые, на репетициях распевы, даются основы музграмоты, но этого сегодня уже мало. Конечно, неплохо, что открыт в Звездино филиал детской музыкальной школы, но он уже не устраивает — приезжие педагоги. Нужен класс струнных инструментов, нужен хор, значит, требуются специалисты, и Звездино готово принять под свой кров специалистов, одержимых идеями музыкального воспитания детей.

Фотокружок, кружок вязания, шахматы, танцевальный, струнный оркестр — мало. Школьный спортзал расписан по часам, музыканты и руководители кружков занимаются не в Доме культуры, а в школе, из-за нехватки помещений, и даже на заводском стадионе. Задача состоит в том, чтобы из школы в будущем само собой перекинулся тот мостик, который естественным путем переведет ее питомцев в Дом культуры, чтобы не рвалась нить творчества, чтобы разгорался ярче его огонек и рождал в душах высокие минуты радости и вдохновения.

— Нам нужны музыканты, учителя пения, нужен в Доме культуры оркестр, и есть ребята, которые уже задумываются еще об одной профессии, нужной Звездино, — о профессии культпросветработника. Сейчас в вузах по путевкам хозяйства занимаются двадцать человек, из них одиннадцать — заводские стипендиаты. Госплемзавод и школа вместе моделируют круг необходимых специалистов. Нужно и в будущем более активно и заинтересованно думать, заботиться о том, какие судьбы выберут наши, звездинские ребята, где будут

трудиться, с какими нравственными уроками, ориентирами уйдут в самостоятельную жизнь. В жизни каждого из нас своя путеводная звездочка, пусть для них всегда светит эта точка на карте с прекрасным именем — Звездино...

Зазвенел звонок... Лидия Ивановна взглянула на часы. Надо было готовиться к родительскому собранию. А школа гудела, как пчелиный улей, и на вытаявшем пятачке асфальта кто-то уже начертил вечные «классики».

Над парком летели птицы — спешила весна...

***


Праздники рождаются в будни

Почему Мубаракшин, человек практичный, умеющий считать копейку, так настаивал, чтобы именно в его хозяйстве был создан первый в области культурно-спортивный комплекс? Причем, обещал любую поддержку — финансовую, организационную, личную? Что ему — других забот мало или при миллионных доходах деньги девать некуда? Или взыграла честолюбивая струнка в новом деле быть первым, примером для других?

Он точно знал — почему... Да, его радовали экономические показатели, на его глазах происходили перемены в хозяйстве, так ведь не только в «Москаленском»! Просто где-то на донышке души не давала покоя капелька горечи. Как саднящая ранка, может, и не сильно болит, а ноет, ноет... Что он не помнит, что ли, как село стало переориентироваться на город, пережил и боль, и стыд. Каких только дум не передумал: как жить дальше, ведь земле нужны хозяева, люди по сути, по корням своим деревенские. Неужели легкая жизнь (да и легкая ли?) — такое великое благо? Так почему не перевешивает на чаше весов родная деревня, где все твое — родня, тропинки, отчий дом? Если это из-за асфальта, коммунальных удобств, организаций труда и досуга, значит, надо ошибки выправлять, надо признать вредными расхожие напутствия иных руководителей, мол, первым делом — производство, а культура — культура потом...

Улетала-то молодежь, да какими дружными стаями, целыми классами — кто учиться, кто на завод, кто на стройку, оставались единицы, к которым отношение было, как к невезучим. Наверное, пока сам молод, не замечаешь — сколько встречаешь молодых лиц, живешь с ощущением, что годы вроде не касаются ни земли, ни дела, ни тебя, ничего вокруг. А подоспеет час, когда вдруг глянешь, а село-то постарело, свадеб мало, ребятишек поубавилось. Вот где тревога и подступит: не то делаем, не так. Может, там, сверху, оно и не видно, какой перекос наметился, высь она вон где, а земля вот где, а когда твои собственные дети не сегодня-завтра из родного гнезда вылетят, тут невольно спохватишься.

Все! Хватит! — решил он. Надо удерживать молодежь, а это значит — заставить поверить, что в хозяйстве наступает перелом к другой жизни. Сейчас, после XXVII съезда КПСС, мы все чаще говорим о человеческом факторе, как о движущей силе политики, экономики. Но и десять лет назад поворот к заботе о людях тоже был проявлением именно человеческого фактора.

Директор рассуждал просто: если культурно-спортивный комплекс в решении социальных проблем надежный помощник, надо за него голосовать двумя руками. Разве могут быть нерентабельными капиталовложения, предназначенные для интересного и полезного Досуга, для духовного обогащения жителей села? Часы, проведенные на вечере в Доме культуры, в библиотеке, на тренировке, создают хорошее настроение, которое является стимулом повышения производительности труда. В словах из крылатой песни о том, что "нам песня строить и жить помогает», сущая правда.

Мубаракшин сам не раз убеждался в этом. Пройдет хороший концерт — на другой день сколько разговоров особенно если артисты свои или из соседнего совхоза, и дело у людей спорится. Знаете, чему очень завидует Петр Михайлович, переживает ревностно, что не может лично петь в хоре. Ах, как славно было бы! Но все знают, что у Мубаракшина больное горло, и даже на работе ему нужен теплый чай. Но когда поют односельчане, каждая песня в его душе отзывается.

К участникам художественной самодеятельности директор относится с уважением и нескрываемой нежностью.

— Заставить себя трудиться после рабочей смены, в выходные дни — разве просто личное увлечение? Духовная работа, коллективизм, другая психология. И активная жизненная позиция! Так я считаю, — и Петр Михайлович готов в этом убедить всех и каждого на конкретных примерах. — Когда честь хозяйства доказываешь хлебом, мясом, шерстью, племенными овцами — это одно, а если к этому приложить еще победы на смотрах, выступления в районных, областных праздниках — разве не честь? У нас давно есть, что кушать, достаток в каждом доме. А чем жить душе? Раньше, бывало, есть клубишко, гармонист, кино раз в неделю прокрутит заезжий киномеханик — вот тебе и праздник. Сегодня по старинке жить нельзя...

Вот такие аргументы Мубаракшина, инициативу коммунистов хозяйства и поддержало бюро обкома КПСС в 1978 году. Так появилась эта первая «ласточка». Как говорится, на бумаге. А на деле?

Если бы все зависело только от желания директора, он бы сразу стал осуществлять, так сказать, программу-максимум, чтобы все и солидно, и красиво, и с размахом. Как-то в журнале увидел Дом культуры в каком-то украинском колхозе, от зависни душа обмерла. Просторные холлы, зеленый сад под крышей, огромный зрительный зал, а рядом спортзал, бассейн, в котором ребятишки учатся плавать. Да ради такой красоты стоит и денег не пожалеть. Он сам читал про то, как не раз красота выпрямляла души людей. Вот, сказывали, в одном совхозе, кажется, «Екатеринославском», построили детский сад, а пол — беломраморный. Так родители за ребятишками со «сменкой» приходят, мужики за двести метров цигарки притушивают.

С чего начинать? Кинулись проект Дома культуры искать, да только все уж по сегодняшним меркам — вчерашние. Фойе — входишь прямо с улицы, раздевалочка маленькая, да зал, да пять-шесть комнатушек — вот и все. Так почти такой у звездинцев и сегодня есть. Не шибко видный, у тех, кто за опытом к ним теперь приезжает, восторга не вызывает, а даже несколько разочаровывает, потому как, если пример брать, то надо такой культурно-спортивный комплекс иметь, как в том журнале.

Да только быстро сказки сказываются. Можно, как говорится, и «гроши иметь хороши, да не все купуется за те гроши». А тут еще ведомственные барьеры. Отчего, спрашивается, если в Белоруссии да на Украине уже есть хорошие проекты, нельзя их приобрести для сибирского села? Не дорого ли все с нуля начинать — договор, проект, смета, а главное — время. А тут еще культурное строительство — вышло указание — подождет. Обойдешь запрет какой-нибудь реконструкцией — твое везение, а нет — так жди.

Мубаракшину пришлось ждать. Потому что по плану социального развития госплемзавода центр в Звездино теперь переносится на то место, где раньше был, еще когда село Землянками звалось. Там и административный корпус планируется, и площадь, и Дом культуры, как положено. И уже проект есть. Надо начинать.

Но сколько лет пролетело с того памятного бюро — почти десятилетие, и чтобы потери были не такими ощутимыми (мечтали об одном, а выходило другое), решались другие проблемы культурно-спортивного комплекса.

Ведь что получается? Пока на отделениях были клубы, да Дом культуры на центральной усадьбе, да библиотеки потихоньку работали, всех такая расстановка сил устраивала. Ну, если и не устраивала, то возмущения не вызывала. Оно вроде и привыкли: вначале ферма, хлеб, чабанство, а культура — кино показывают и то ладно. Но как однажды сказал один мудрый чабан: «Десять пальцев работают — получается дело, два-три пальца кое-как шевелятся — пшик получается». А культурно-спортивный комплекс — это когда все пальцы работают, и командует ими умная голова.

Такая голова — это совет культурно-спортивного комплекса. Его возглавляет сам директор. Чтобы утвердить авторитет совета, Мубаракшин приравнял работников культуры к ведущим специалистам хозяйства и требования к ним предъявляет такие же жесткие. Стоит побывать на еженедельных планерках, чтобы убедиться в постоянном внимании к делам и проблемам КСК. И всегда первый вопрос директора: «Что в ближайшие дни будет сделано в клубах на отделениях, в красных уголках ферм, что планируется на перспективу?» И обязательно: «Какая помощь нужна?» Настойчивость объясняется просто: культурно-спортивный комплекс создан прежде всего для того, чтобы он служил чабанам, дояркам, хлеборобам. И когда Петру Михайловичу что-то не нравится — нерасторопность, отсутствие в какой-то момент инициативы, не преминет сказать: «Не только славу хозяйству, но и деньги приносят чабаны и хлеборобы, вас содержат они — будьте добры, исполняйте свой долг перед ними!»

С чего начинали? Это же понятно: культурно-спортивный комплекс без (квалифицированных кадров — прожектерство. - Причем, сегодня уже нужны специалисты не только с дипломом культпросвет-училища, но желательно с высшим образованием, а главное — энтузиасты своего дела. Если сидеть и ждать, когда кто-то позаботится и пришлет нужных специалистов, много не высидишь. Пришлось голову поломать, подумать — кого пригласить, на каких условиях, кто из своих и какую ношу может потянуть. Дом и тот по бревнышку накатывается, а тут такая ответственность!


Новый вечер обсуждается работниками КСК

Если честно, то для начала все же кое-что было: и самодеятельность, и концерты к праздничным датам, и в смотрах участвовали звездинцы, и в соревнованиях. Но это было ответом на клич: «Надо!». Каждый раз ломай голову — из кого команду составить, какую программу показать. По экономике, по строительству хозяйство в передовых, а культура по старинке — ни системы, ни программы.

Чем сегодня располагает Звездинский культурноспортивный комплекс? Вместе по общему плану действуют центральный сельский Дом культуры, четыре клуба на отделениях, пять библиотек, пять киноустановок, сорок два красных уголка, филиал детской музыкальной школы, отделение районного общества «Знание», спортивный комплекс, филиал детской спортивной школы. 18 клубных работников, 3 спортивных организатора, 6 киномехаников... Все обеспечены благоустроенными квартирами, пользуются установленными льготами, как и другие специалисты хозяйства, получают тринадцатую зарплату. На спецсчете не жалкие крохи, а ежегодно перечисляемая сумма около 100 тысяч рублей. Это не считая разовых приобретений — костюмов для хора, инструментов и т. д.

Что всегда принижало авторитет культпросветработников? Постоянная нужда в мелочах, за которыми было и неловко, и стыдно ходить на поклон к директору или в бухгалтерию. То нужна бумага для «молнии», то краски, то призы для вечера, то какие-либо немудрящие декорации. Чем богаче фантазия, тем больше проблем на собственную голову. Теперь средства есть, и нужно только планово и умело ими распорядиться.

Ни мелочной опеки, ни мелочных просьб. Самостоятельность. Пока не каждый КСК может похвалиться, что имеет, как Звездинский, инструменты для духового оркестра, для оркестра русского народного, для ВИА, 10 баянов и аккордеонов, 5 пианино, 5 телевизоров, 7 магнитофонов, новую киноаппаратуру, автобус...

Вот это и называется базой, фундаментом для того размаха дел, который на голом месте не организуешь. Зато теперь и спрос иной, и дело спорится.

Что на первых порах требовал Мубаракшин? Чтобы была массовость — в коллективах художественной самодеятельности, на всех клубных мероприятиях. И здесь у Петра Михайловича своя тактика, может, и не оригинальная, но эффективная. Он строго требовал выполнения этого, если хотите, принципа. Не перегибал ли палку директор? Известно, что количество не всегда равнозначно качеству. Ведь если в совхозном смотре художественной самодеятельности участвуют около четырехсот человек, причем самой старшей артистке — за шестьдесят, а младшим — по шесть, все ли ладно будет, если судить строго, в таком шестичасовом концерте? Только как же тогда возродить хорошую и, как ни горько в этом признаваться, утраченную с годами такую естественную для деревенских людей привычку встречаться всем миром, приходить в клуб не только на других поглядеть, но и себя показать, к песне свой голос подстроить, частушкой веселой да озорной порадовать,

И представьте себе хотя бы один из таких смотров. Даже весенняя распутица не помешала его проведению. Вот когда посетовал в который раз директор, что мал зал Дома культуры, а народу — яблоку негде упасть, разве выстоишь шесть-семь часов на ногах, а уходить не хочется, потому как выступают-то все свои, а за своих душа болит и радуется особливо. А в жюри не только директор, парторг, председатель профкома, комсомольский секретарь, работники культуры, но и в обязательном порядке управляющие фермами. Дескать, глядите, мужики, и делайте выводы, как вы на этом фронте сработали.

Так ведь теперь и управляющие фермами вправе резонно требовать выполнения графика репетиций, чтобы костюмы артистов на отделениях были не хуже, чем в Доме культуры, сейчас им вынь да положь, чтобы не приезжий музыкант был, а свой...

Помню, как несколько лет назад заведующая Новониколаевским филиалом КСК Наташа Мастерова чуть не в слезах говорила:

— Что мы — хуже других? Когда клуб отремонтируете? Негде репетиции проводить. У нас тоже таланты есть!

Потому и наступала, что есть. На всю округу славилась песнями старинная казачья слобода. А потом песни те только где в застолье пелись. Молодежь в город подалась, гармониста не нашлось, завяли и вечерки. А тут Валентина Федоровна Пелымская приезжает: «Вспоминайте, бабоньки, свои песни». Вспомнили: «Не жалеет Маша сбруи», «Понедельник — день прекрасный», а там узелок и распутался. И какая красота в них заново открылась людям, да и память от дедов, прадедов.

Первый раз вышел на сцену казачий фольклорный ансамбль из Николаевки — в зале улыбаются, артистки смущаются, да и одеты не нарядно — каждая сама по себе «обмундировывалась». А запели — так тихо стало, и даже завидно, что умеют женщины, столько жизненных трудностей вынесшие на своих плечах, а теперь тоскующие от разлук, петь так, будто всю жизнь они в клуб на репетиции ходили. И все-то помнят. Елена Александровна Детюк, чуть ли не всю жизнь трудившаяся в пастухах, на вопрос, сколько же песен она знает, отвечает: «А не считано. Только кабы мы не пели, столько б не наробили. В песне все — про судьбу твою, про женскую печаль, про деревню нашу, про степь... Поешь — как разговор ведешь, только такой складный. Наши николаевские страсть какими песенницами были. А и нынче что не петь? И поем!»

И поют — на своих праздниках, и в районе, и выступали на Зеленом острове в Омске, а в прошлом году даже в Москве на ВДНХ. Не за песнями в столицу ехали, а с песнями, с нашими, сибирскими.

На фольклорные ансамбли нынче мода пошла, это повод для другого разговора, но, к сожалению, при том раскладе сил, которым сегодня располагает КСК, на отделениях наладить полнокровную и разнообразную культпросветработу трудно. Сколько лет хозяйства держали курс на укрупнение, на централизацию за счет свертывания периферийных маленьких деревушек, «неперспективных» с чьей-то легкой руки. И все средства вкладывались в строительство и благоустройство центральных усадеб. Вот и Звездино так преобразилось — не узнать! Да только крепки корни у деревьев, а у людей прочнее. Не уезжают. Для них в Майском и Пролетарке, в Веселом и Николаевке все родное.

Безусловно, Мубаракшину выгодно построить один большой современный Дом культуры. Так когда-то думалось. А жизнь по-своему повернула: и деревням жить, и надо клубы строить на отделениях, а то старые уже ни на что не похожи стали, завалюшки да и только. Вот и строили. А коли в клубе огонек горит, настроение другое, надоедает по избам отсиживаться да только домашними заботами заниматься. Клуб — он нужен для общения. А в ЦДК график обязывает и репетиции проводить в определенные дни, и концерты, и выступления агитбригады, и на лекцию народ созывать. Непросто возрождается традиция, но что возрождается — точно! Теперь уже не только николаевские певуньи тон задают, но спорят с ними ансамбли из Майского, Пролетарки. И радуется директорское сердце, когда они поют. Такие знакомые лица и судьбы, а тут вроде в каждой открывается дотоле скрытая красота душевная, такая волна благодарности к этим женщинам подкатит — не хватает слов...

Но Мубаракшин считает, что надо, надо такие слова находить, надо всячески поощрять творчество во всех его проявлениях. Каждый год по итогам смотра в Звездино — торжественное собрание. Можно, конечно, и не свозить людей на центральную усадьбу, лишний раз автобусы не гонять, а вручить подарки, сувениры памятные на отделениях, но Мубаракшин понимает, какая это честь для деревенского человека — на миру сказанное доброе слово. Дорог, говорят, не подарок, а внимание, но лучше, когда и подарок, и внимание. Кому полушалок цветной, кому самовар, кому книгу. 400 артистов — 400 подарков. Доброта и благодарность помнятся. Люди откликаются добром.

Вот и настал час, когда возрос спрос за качество. В жизни оно как: поет хор на три голоса, так потом на два ему неинтересно, если вчера устраивало второе место в районе, то нынче уже нужно первое. А попробуй удержаться на первом, когда вон элитовцы как подпирают: у них и «Сударушка», и дружба с театром драмы... Да и не только в самолюбии дело, там первое место или второе, хотя, конечно, лучше первое, просто люди научились видеть и себя со стороны, критически оценивать свои успехи и неудачи.

Директор культурного комплекса Эдуард Андреевич Онищенко, всегда предпочитающий живое дело отчетам и справкам, на этот раз все же решил прибегнуть к языку цифр. И, наверное, есть резон их привести для аргументации разговора о КСК. Итак, согласно цифровому отчету за 1986 год, получается такая картина: в хоре русской песни занимаются 45 человек, в хоре ветеранов — 18, в детском хоре — 50, в детском фольклорном — 58, в танцевальных трех группах — 60, в «Калинке» — 12, в вокальном ансамбле «Россиянка» — 10, в мужском вокальном — 16, в хоре учителей — 27, в хоре медицинских работников — 18, в вокальном ансамбле детского комбината — 14, в драматическом коллективе — 13, в театре кукол — 13, в кружке гитаристов — 7, в ВИА «Ритм» — 7, в агитбригаде «Горячие сердца» — 10, в детской агитбригаде — 15, в ансамбле русских народных инструментов — 12, в таком же детском — 10, в духовом оркестре — 10, в кружке вязания — 23, в фотокружке — 14, в «Умелых руках» — 23, в кружке кройки и шитья — 20, в кружке юных киномехаников — 15, а еще солисты-вокалисты, чтецы, юные музыканты из детской музыкальной школы. Река складывается из ручейков. Так и здесь: из множества кружков, клубов складывается тот микроклимат, когда людям есть с чем и зачем приходить в свой Дом культуры. И взрослым, и детям можно выбрать увлечение по душе.

Казалось бы, радоваться надо, что барьер инертности преодолен, что люди поверили в себя, в свои возможности, в то, что им всегда рады в Доме культуры. И вот теперь бы (всем этим кружкам и коллективам еще и комнаты для занятий, чтобы можно было и заниматься, и общаться не только в рамках ограниченного времени. Но — увы! — помещений не хватает. А прежде не хватало людей. Люди идут. Вот откуда такое большое число участников художественной самодеятельности, вот почему для проведения самых различных мероприятий всегда есть актив.

Выходит, в деле привлечения людей все в порядке — и никаких проблем?

— Э, нет, — разводит руками Эдуард Андреевич. — Вот теперь-то все проблемы начинаются. Потому что качество работы зависит от нас, работников комплекса, и выдумка, и инициатива. А главное — нужна сегодня переориентация психологии работников культуры. Конечно, в нашей практике уже сложились традиционные массовые праздники — первой борозды, первого снопа, День Победы, красные даты календаря, но мы заметили, что удачнее те мероприятия, где есть простор для участников. Уже надоело людям приходить на готовенькое, к блюдечку с голубой каемочкой. Перестали стесняться, стали помогать нам. Значит, надо искать такие формы работы, чтобы отдых был активным, задушевным. Надо учитывать, и мы сейчас стараемся это делать, возрастные категории людей, профессиональные интересы, любительские. Вечер для молодых семейных пар, чаепитие в клубе ветеранов, встреча с солдатскими вдовами, чествование трудовых династий, выставки рукоделья наших женщин, а теперь еще и показ мастеровитости мужчин, кулинарные конкурсы. Одним словом — «твори, выдумывай, пробуй». А комната для таких вечеров (и для репетиций, и для торжественной регистрации браков, новорожденных) одна. И это обстоятельство связывает нам руки...

Да разве только это? Когда Петр Михайлович голосовал, как он говорит, «двумя руками» за КСК, он думал, что теперь спокоен за этот участок работы и вникать во все дела не будет. Но пока что Звездинским культпросветработникам, как он считает, не хватает бойцовской напористости, чтобы их не подгоняли, а к ним прислушивались. Не хватает высокого профессионализма. Не диплома об окончании училища или института, не только опыта, который приходит с годами, а мастерства в том конкретном деле, за которое каждый из них отвечает.

И потому не случайно в Звездинском КСК пока всего один коллектив удостоен звания «народный». За столько лет! Это хор русской народной песни, которым руководит Нина Пеннер. В ней есть огонек, азарт, та истинная любовь к песне, которая агитирует лучше всяких слов. У нее завидная работоспособность, умение ладить с людьми. Природой ей дан тот высокий внутренний свет, который притягивает таких же, как она, любителей песни. Конечно, одна Нина без поддержки самого Мубаракшина, парткома, профкома ничего бы не сделала. Именно хор стал для Дома культуры, для КСК главным делом, визитной карточкой художественной самодеятельности.

Впрочем, оно и понятно. Любой концерт без хора, особенно в селе, как без изюминки. Все хорошо — солисты, пляски, сценки, музыкальные номера, но хоровая песня — это само степное приволье, сама удаль, сама распахнутая для радости и печали душа человека. Знаменитый маэстро хорового пения Густав Эрнесакс, народный артист СССР, организатор всей стране известных праздников на Певческом поле в Таллине, говорил, что тот, кто прикоснулся к искусству хорового исполнительства хотя бы мизинцем, останется верен ему на всю жизнь.

Сегодня Звездинский хор русской народной песни — один из лучших в области. Когда в прошлом году этот коллектив выступал на ВДНХ, кое-кто из зрителей даже не верил, что это поют не профессионалы, а любители, да еще из далекого сибирского села. А разве не украшение любого праздника величальные родному краю, хлебу, труду, которые разыгрываются на сцене как яркое сценическое действо. И нет слов, чтобы описать, с каким особым душевным подъемом исполняется, например, песня «Хлеб всему голова».


Выступает дипломант Всесоюзного конкурса советской патриотической песни, лауреат Всесоюзного фестиваля самодеятельного художественного творчества, лауреат областного телевизионного конкурса «Товарищ песня», народный хор русской песни Звездинского КСК.


Веселый перепляс

А ведь было — загордилась Нина, чуть замечание — в обиду, только на похвалу настроилась. Мубаракшин погорячился, Нина — заявление на стол и в другой совхоз уехала. Только здесь уже коллектив сложился, она сама его столько лет строила, столько нервов и сердца стоила эта работа, срослась с нею, а пришлось рвать по живому. Нет, конечно, она бы и в Дружино рано или поздно прижилась, ну переболели бы корни, да и новые побеги бы дали. Но не сразу, не скоро, а Нина — нетерпеливая, самолюбивая.

— Гордячка, — не осуждающе, а по-доброму рассказывал об этой истории Петр Михайлович. — Другой бы на моем месте махнул рукой, коли сошлись характер на характер. Но дело-то не должно страдать. Хорошее, нужное дело, да и где я найду вторую Нину Пеннер? И коллектив без нее расхолаживаться стал, я же это чувствовал. Три раза за ней ездил. Да, на поклон. А что тут такого? Не характеру кланяться пришлось, а мастерству, специалисту. Как я понимаю, за такими культпросветработниками — будущее. Ну, а характер... Она сама поняла все, как надо, и была радехонька, что все так обернулось, что снова вернулась в Звездино. Домой. Мы оба поняли, что в интересах дела надо быть выше личных конфликтов, характеров. Что бы я выгадал, если бы поступил иначе?

Вот как все непросто.

В последнее время госплемзавод «Москаленский» обрел хороших шефов в лице Омского музыкального театра и скрепил свое содружество деловым договором, в рамках которого проводятся творческие встречи в Звездино, на спектаклях в театре, уроки искусства в школе. Теперь раз в месяц приезжают в Звездино артисты балета, проводят репетиции, определяют направление занятий, подсказывают хореографические сюжеты. Теперь вместе просматриваются и обсуждаются концертные программы. Это и есть на деле та самая доводка качества, в которой так нуждается любой сельский КСК.

Курс на КСК — это курс на инициативу, прежде всего, хозяйственных работников, на их настойчивость и умение отстоять заявленные позиции, потому что постановления, в которых подчеркивается необходимость коренного улучшения культурного обслуживания населения, не определяют законные границы финансирования. Тот же госплемзавод практически создал свой цех культуры, но в любой момент дотошные ревизоры могут запретить то, не разрешить другое. Зыбкая самостоятельность, что прежде всего сказывается на кадрах — то сокращение ставки, то «не положено».

Звездинцам еще повезло — у них три отличных музыканта-баяниста, которые могут играть и на других инструментах. Их время плотно расписано, потому что репетиции тех коллективов, которые были названы выше, без музыканта не проведешь. А еще клубы на отделениях. КСК для плодотворной и широкой деятельности нужны еще хотя бы два музыканта. И вопрос не только в том, где их взять (хороший баянист в области на вес золота ценится), но и как в штатном расписании утвердить.

Думая об этом, Мубаракшин дал «добро» на филиал музыкальной школы, рассчитывая, как в хозяйственной операции, на будущую отдачу. Одаренных ребятишек в селе немало. Их надо учить музыке, чтобы после школы они могли поступить в училище, вернуться домой квалифицированными специалистами — своими, с корнями в этой земле. Но это же не близкая перспектива... хотя и обнадеживающая, потому что ждать, когда из города пришлют выпускников культпросветучилища или музыкального училища, можно годами. На себя надо рассчитывать. На себя. Вот это не сразу понял Петр Михайлович. Он думал, что коли Звездинский КСК — первая «ласточка», значит, ему поможет областное управление культуры создать такой комплекс, чтобы он мог стать школой для других, чтобы каждый увозил с собой не только конкретные уроки и делал у себя их лучше, но главное, чтобы идея КСК не превратилась в формальное объединение того, что есть в том или другом хозяйстве только лишь под эгидой комплекса. Нет, нельзя сказать, что ничем звездинцам не помогли, и одежду сцены достали, и мебель новая, и кресла в зале, и методический кабинет оформлен, как должно, но завидного впечатления с первого взгляда нет, такого, как у Мубаракшина, когда он увидел Дом культуры во всей его красе в том журнале.

Наверное, каждый директор совхоза, председатель колхоза, который не охоч к перемене мест, судьбу свою строит не карьеры ради, а ради служения земле, людям, любимому делу, всегда не в ладах со временем, торопит его, искренне желая сделать больше, лучше — все для человека.

Легко на бумаге пишется...

У Людмилы Филиной рабочее место больше в школе, чем в Доме культуры, и это верное правило, потому как уметь организовать свой досуг надо научить с детства, и для того она заведует детским сектором, чтобы дети мимо клуба не прошли, чтобы считали его своим вторым домом, где им и весело, и интересно. Новая школа в Звездино — белоснежная красавица, построенная рядом с молодым парком, на берегу пруда. Вот уж постарались взрослые для детворы: уютно, просторно, новенькое оборудование. И не случайно с гордостью в селе говорят не просто школа, а «наша школа». А разве мы не можем назвать преемственностью уроки пения, которые ведет Зоя Дмитриевна Бирюкова — активнейшая участница хора, что струнный школьный ансамбль ведет бывший ученик школы — Сережа Рогачев, что учат ребятишек вязанию, фотографии, танцам и учителя, и работники ДК, а потом выставки детского творчества, концерты показывают в Доме культуры. Им обживать новый Дом культуры и быть в нем хозяевами.

Автоклуб тоже не стоит на приколе, четыре отделения курирует Анна Евсеенко: и репетиции, и концерты, и выезды агитбригады, и работу красных уголков.

Рассказывает Валентина Федоровна Пелымская:

— Много лет у культпросветработников настрой был какой? Развлекать людей. Они придут на готовенькое, а мы и участники художественной самодеятельности что-нибудь придумаем. Культурно-спортивный комплекс заставил проанализировать, пересмотреть все формы работы. И оказалось, что мы зря старались все брать на себя. Это как в любом другом деле: дорого и памятно то, к чему приложены ум, руки и душа. Мы и сами не ожидали, что у нас в наших селах столько талантливых людей, которые занимаются резьбой по дереву, ковроткачеством, вязанием, вышиванием. Строим им новые дома, а что в доме создает уют? Разве только модная мебель? Организовали выставку наших мастериц и умельцев — золотые руки! И стали друг у друга узоры брать, уроки — рукоделие-то возрождается вновь, а молодые его и не знали.

Можно прочесть в книге отзывов такие слова: «Сколько красоты и разнообразия. Глаза разбегаются, а душа поет и радуется. А. Е. Бердников». Это в первый раз Валентине Федоровне, знающей всех сельчан, пришлось многих уговаривать показать свои поделки, свое рукоделие — стеснялись, а теперь ждут: когда снова в Доме культуры такой показ будет, что новенького подготовили мастерицы?

А выставки цветов? Казалось бы, что тут такого? Только память старожилов подсказывает: степное село не радовало разноцветьем палисадников. А сейчас, может быть, самая главная мода у звездинцев — цветоводство. Такое соперничество идет — друг перед другом, дом перед домом! Тут, конечно, свои мастера — Вера Федоровна Жгир, Анна Семеновна Бердникова, Валентина Гальчук. А разве не имеет особого смысла скромный в общем-то факт: среди лучших цветоводов, отмеченных на выставке, и жена директора Инна Николаевна Мубаракшина.

Но какое отношение имеют эти выставки к КСК? Ими вполне могут заниматься женсовет, сельсовет. Но весь фокус именно в том, что КСК взял на себя инициативу быть запевалой всех добрых дел, которые сближают людей в общении неформальном, заинтересованном. И разве плохо, что в малом зале, к примеру, выставка детского творчества, а в зрительном зале — концерт детской художественной самодеятельности. Или когда с фантазией продумана выставка цветов в игровом городке у Дома культуры, и здесь же звучат песни о земле, о красоте полей, выступают детский фольклорный ансамбль школьников, шумовой оркестр из детского сада и народный хор, сплетая мелодии в один песенный венок, а праздник называется: «С чего начинается Родина?» Да вот с таких встреч, когда людям хорошо друг с другом...

Очень нравятся женщинам вечера клуба «Заводчанка». В городе такие клубы называются «Кому за тридцать». Мало ли тем для разговора, для того, чтобы прилюдно поздравить кого с днем рождения, с добрыми вестями от сына, служащего в рядах Советской Армии, попеть под баян, потанцевать, попить чайку. Оно, конечно, и дома чаек есть, да только здесь вкуснее...

— Но надо вертеться, — смеется Валентина Федоровна, — а то мы степенно ходить привыкли. И вроде все мы о своих односельчанах знаем, судьбы на виду, а начнутся на посиделках разговоры — такое открывается, потому что и в самом деле «жизнь прожить — не поле перейти». Иной раз сидят рядышком мать и дочь, и дочь потом удивляется, что ничего про мамку и не знала, а у нее такая судьба, хоть в газетах рассказывай или в передачу «От всей души» включай. И уж я сама в бабушках, а вот такие простые посиделки, чаепития, когда никто никуда не спешит, и все вроде само собою складывается (хотя мы, конечно, и сценарий прикинем, и всякие сюрпризы приготовим), столько открывают.

Уж и вечер прошел, а мы еще им живем. Главное же добрее, внимательнее становимся. Обязательно повидайтесь с Александрой Ивановной Зубаревой, с Юрием Кузьмичом Пащенко, ну, Руфину Васильевну Пушкарскую знаете... Только на центральной усадьбе вечер проведем, а молва уже до отделений весть несет. Там уже претензии: «И нам чаепитие давайте, и мы настряпаем пирогов да ватрушек. Да баянистов не одного — двух привозите, мы до утра плясать будем, звездинцев перепляшем и перепоем!» Вот так!

Ну, это пожилые люди, у них закваска еще от тех вечеринок, которые были. А молодежь?

— С молодежью, — тут Валентина Федоровна вздыхает, — труднее. Конечно, Алексей Литвиненко в комсомольских секретарях недавно, парень наш, основательный, надежный, но многое еще ему надо сделать. Молодые больше вечера танцев любят. Но вот решили собрать недавних молодоженов, у которых уже и ляльки есть. Думаем, вырвем из четырех стен, пусть меж собой подружатся, а они ни спеть на голоса, ни сплясать от души, ни почудить не могут. Где-то ниточка оборвалась — теперь завяжи узелок!

Да, права Валентина Федоровна. Может, кого и в нашей жизни устраивает известная английская поговорка: «Мой дом — моя крепость». Но для деревенского житья-бытья она не подходит, да и нет такой привычки у сибиряков — в скорлупу прятаться. Все, что сегодня есть в госплемзаводе, вместе, сообща строили, поднимали, сколько и бед, и радостей пережили, как одна семья. И если сегодня у кого-то юбилей, или весть о награде прилетит, или новоселье — праздник на миру и душевнее, и сердцу дороже.

Как отметили золотую свадьбу Ирины Андреевны и Сергея Васильевича Бирюковых! Так совпало, что и внучка Татьяна замуж в ноябре выходила. Вся родня собралась, друзья, полон зал. Дорогие гости полукругом сели. Молодым — кольца золотые, да все с поклонами, да с песнями...

И все в Звездино рассказывали про вечер «Солдатские вдовы». Всех поименно пригласили в Дом культуры, программу приготовили, с кем беседу вести, о ком рассказать, но никто не мог предугадать, что когда все вдовы повяжут темные платки и пойдут деревенской улицей, будто упадет на землю черная тень. А глянешь — какие же женщины счастьем обделены — самые трудолюбивые, самые работящие, им бы памятник при жизни, да золотом имена начертать. Война... Они шли, сдерживая слезы, а все село к их ногам бросало цветы, и люди плакали от нахлынувших чувств. Такое помнится долго...

Можно сейчас показать сравнительный рост количества проводимых мероприятий и в Доме культуры, и на филиалах, убедиться наглядно в том, что работа ведется по многим направлениям — лекции и тематические вечера, занятия университетов культуры и концерты, танцевальные вечера и устные журналы. Все это есть. Но КСК дал возможность делать все это не ради количества, не ради «галочки» в соответствующей графе — для самоутверждения, для авторитета работников культуры.

 

...Давайте теперь подчеркнем спортивный ракурс КСК. Прежде как было? Дом культуры свою колею прокладывает, спортивные организаторы — свою, и эти две линии редко когда пересекались. На первых порах не очень-то верилось, что такой союз возможен и необходим. Тем более, что идея объединить их под одним началом, да еще под одной крышей, если и привлекательна, то не всегда реальна, хотя в области есть несколько таких домов культуры, к которым по проекту примыкает спортивный зал. В Звездино спортивный комплекс практически пришлось создавать с нуля.

К селу примкнула зона отдыха, причем, отдыха активного: волейбольные, баскетбольные, городошные площадки, гимнастический городок, легкоатлетическое ядро с резинобитумным покрытием, тир, база проката лыж, освещенные хоккейная коробка и лыжня, в летнее время два котлована, где учатся плавать и сдают нормы комплекса ГТО. Только в группах филиала детско-юношеской спортивной школы около ста учащихся. Когда бы ни свернула дорога к Звездино, обязательно увидишь бегущих подростков — тренировка. Зимой приятно увидеть на зеркальном пятачке катка юных фигуристов — вот какая нынче мода приходит в «глубинку».

Что ж тут удивляться, если команды завода были чемпионами района в комплексном зачете на «Празднике Севера» и на «Королеве спорта»!

И снова можно посчитать. Секция волейбола — 12 человек в мужской группе, 7 — в женской, секция футбола — 17 (взрослые), да еще три подгруппы по двадцать ребят — старшая, средняя и младшая — резерв!

В группе общефизической подготовки — 56, в велосипедной секции — 15, автомотоспортом занимаются — 17, городошников — 12, шахматистов — 15, легкоатлетов — 15, биатлонистов — 60 (три возрастные группы), хоккей — 36, стендовая стрельба — 6, пулевая стрельба — 8. Можно сказать, что это мало, можно, мол, и больше иметь спортсменов, но здесь речь идет о постоянно работающих секциях, которые в любой момент могут выставить одну, две, три команды на соревнования.

Звездинские легкоатлеты на районной спартакиаде «Королева спорта»


Спорт начинается с детства

Только Петр Михайлович Мубаракшин все, что сделано, считает как бы стартовой площадкой в будущее. Причем, он-то, конечно, яснее других видит реальные перспективы будущего. Как только в новом Доме культуры справят новоселье, нынешнее здание будет реконструировано под закрытый спортивный комплекс.

— Завидую тем, — говорит он, — кто сегодня имеет закрытые спортивные залы. Это без всякого преувеличения — настоящая кузница здоровья. Тут не надо даже проводить никаких социологических исследований. Так получилось, хоть мы, хозяйственные руководители, вроде как без вины виноваты, а все ж виноваты, что там говорить, — надо было раньше проявлять и дальнозоркость, и характер. Но для нас какой был оптимальный вариант развития совхоза или колхоза: сначала экономика, а потом культура, спорт и прочее, сегодня так ведет линию только самый отсталый хозяин. Теперь другая формула востребована самой жизнью — экономика плюс культура, плюс благоустройство, плюс спорт. Но без определенного задела рассчитывать на «культурный рывок» может только авантюрист. К тому, что у нас было, мы кое-что добавили, и нам даже завидуют те, кто приезжает в гости, за опытом и по делам. Но важен задел людской, те самые спортсмены, которые занимаются сегодня, защищают честь завода, укрепляют свое здоровье, а завтра приведут на стадион и в спортзал своих ребятишек. Нам дорог тот резерв, который сегодня тренируется в секциях детско-юношеской спортивной школы. Знаете, кому я завидую белой завистью? Лузинцам! У них бассейн. И вот я глаза закрою и вижу такой бассейн в Звездино... Раз мечта не дает покоя, надо ее сделать былью...

 

В КСК входит Звездинская сельская библиотека. Десятый год работает здесь Валентина Макаровна Нетисова. Это уже в давних традициях библиотечных работников — быть в активе художественной самодеятельности, всех клубных затей. Если говорить о Нетисовой, то без ее задушевного и красивого голоса невозможно даже представить ни один концерт. И даже «Звездинский вальс», когда его поют другие солисты, какие-то акварельной нежности краски теряет.

На сцене Валентина Макаровна такая стройная, молодая, и только в тиши библиотеки можно увидеть, что она «работник со стажем».

— Мне что года скрывать? Я уже сына вырастила, женила. А песни — это для меня, как солнышко, я пою — оно светит.

В библиотеке уютно, просторно, тихо, чисто. Прибегают ребятишки — у порога рядком сапожки, переобуваются. Здесь приятно полистать журнал, познакомиться с новинками литературы, просто поговорить с Валентиной Макаровной о прочитанном, помочь ей оформить книжную выставку.

В последнее время много говорят о том, что люди стали читать меньше, особенно дети. Если судить по звездинцам, этого не скажешь. Здесь читать любят. Хотя Валентина Макаровна сокрушается, что ее отлучки с концертами в общем-то мешают делу. Бросить петь — сразу спрашивают, что случилось, а библиотека, закрытая на замок на день да другой — это чьи-то непрочитанные книги.

Она любит работать с ребятишками, но хороших детских книг все же не хватает. Побольше бы произведений Пришвина, Кассиля, Носова, хорошей приключенческой и научно-фантастической литературы!

Но и взрослые читатели могут составить список книг, которые ходят в селе по кругу, в очередь. Ничего удивительного нет в том, что сельские читатели особенно пристрастны к творчеству Василия Шукшина, любят романы Петра Проскурина, Василия Белова, Виля Липатова, Виктора Астафьева, Валентина Распутина..

Если попросить Валентину Макаровну назвать лучших читателей, она обязательно назовет механизатора Владимира Карабанова, молодого животновода Бориса Морозова, механизатора Владимира Романовича Ноэля, ветерана войны Ивана Николаевича Кудинова, они не только сами частые гости в библиотеке, у них читающие семьи. Традиция чтения, может быть, одна из самых важных и необходимых.

А всего только на центральной усадьбе более семисот читателей.

 

...День выдался моросливый. Девчонка шла домой из библиотеки — под пальтишком спрятав от дождика книгу.

— Аленка, — окликнула ее подружка, — что взяла читать?

— Сказки Пушкина...

— После школы почитаем вместе?,.

...Приезжают в Звездино гости: делитесь опытом!

И ждут, наверное, чего-то такого, каких-то особых секретов. А секретов — то в общем и нет. Потому что КСК лишь соединило творческие силы и средства с целью как можно полнее раскрыть способности людей, приобщить их к интересному досугу. Сделать более «многоликими» и праздничными самые разные варианты сельских вечерок, которые необходимы, как хлеб, и пусть это сравнение не покажется громким, потому что с хорошим настроением, с душой, открытой красоте и доброте, человек всегда лучше трудится, лучше живет. Конечно, запросы современной «сельской вечерки» возросли, и работники Звездинского КСК знают, что чудес без фантазии, без творчества, без каждодневной работы не бывает...

И работают...

 


 

Луговская Виктория Васильевна
ЗВЕЗДИНСКИЙ ВАЛЬС

Книга рассказывает о социально-культурном развитии госплемзавода «Москаленский».

Л 4404000000 7_87  45.3(2Р53 — Ом)

М163(03) — 87 © Омское книжное издательство

Редактор Н. Е. Ульянов Художественный редактор С. Г. Гончаренко
Технический редактор Н. В. Калякина Корректор М. А. Сбитнева Фото С. Калинина

Л 83 Звездинский вальс. — Омск: книжное издательство, 1987. — 136 с.
ИБ № 307

Сдано в набор 21.05.87. Подписано в печать 01.09.87. ПД 10396. Формат 70Х108 1/32. Бумага тип. № 1. Гарнитура журнальная рубленая. Печать высокая. Уcл. печ. л. 5,95. Уcл, кр.-отт. 6,21. Уч.-изд. л. 6,07. Тираж 3000 экз. Заказ № 4822. Цена 35 к.

Омское книжное издательство. 644099. Омск, ул. Коммунистическая, 20.
Типография издательства «Омская правда». 644056. Омск, проспект Маркса, 39,

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить